.png)
Авторами одного из самых известных экономических терминов, «голландская болезнь» (Dutch disease), являются не экономисты, а журналисты. Она иллюстрирует выражение «слишком хорошо – это уже плохо»: бурный рост экспорта слишком сильно укрепляет валюту и делает неконкурентоспособными другие отрасли, некоторые считают это формой ресурсного проклятия. Об этой болезни и рецептах ее профилактики – в новой статье «GURU.Словаря».
Михаил Оверченко
В 1977 г. в журнале The Economist вышла одноименная статья, в которой описывалась ситуация в Нидерландах, где в 1959 г. было обнаружено гигантское месторождение газа в провинции Гронинген. Страна начала экспортировать газ в больших объемах, что привело к сильному укреплению ее тогдашней валюты – гульдена. Большой приток иностранной валюты и рост уровня жизни породили повышенный спрос на услуги, но секторы промышленности, не связанные с сырьем, пострадали. Из-за сильного гульдена местные производители теряли конкурентоспособность как на внешнем, так и на внутреннем рынках, импорт более дешевых зарубежных товаров рос, и часть обрабатывающей промышленности пришла в упадок.
Через пять лет после статьи The Economist экономисты Макс Корден и Питер Нири сформулировали диагноз для голландской болезни: «Во многих случаях, будь то добыча минеральных ресурсов в Австралии, природного газа в Нидерландах или нефти в Великобритании, Норвегии и некоторых странах – членах ОПЕК, бурный рост наблюдается в добывающей отрасли, в то время как традиционный производственный сектор оказывается под давлением», происходит деиндустриализация. Затем в работе 1984 г. Корден систематизировал и расширил свою модель.
Они с Нири выделили три сектора: два торгуемых товаров, цены на которые связаны с мировыми (быстрорастущий сырьевой и отстающий обрабатывающий) и неторгуемый товар (услуги), «цена которого гибко изменяется для уравновешивания внутреннего спроса и предложения». Они описали два влияющих на них эффекта:
эффект перемещения ресурсов (resource movement effect): из-за высокой прибыльности сырьевого сектора туда, а также в сферу услуг, где спрос повышается благодаря быстрому росту реальных доходов, уходят лучшие работники и капиталы. Остальной бизнес начинает испытывать кадровый и инвестиционный голод;
эффект расходов (spending effect): огромный приток иностранной валюты ведет к укреплению реального курса национальной. Для иностранных рынков произведенная в стране продукция становится слишком дорогой; внутреннему рынку также становится дешевле закупать импортные товары, чем отечественные.
Процесс деиндустриализации имеет прямой и косвенный характер. Переток кадров в быстрорастущий сектор из отстающего ведет к падению выпуска в последнем: «Это можно назвать прямой деиндустриализацией, поскольку она не затрагивает рынок неторгуемого товара». Но ресурсы в быстрорастущий сырьевой сектор перераспределяются также из сектора услуг, а возникающий там дефицит закрывается опять же ресурсами из отстающего сектора.
Конечно, все не ограничивается этими закономерностями, отмечает Корден. В частности, термин «деиндустриализация» может вводить в заблуждение, так как отстающим может стать не промышленный сектор, а другие, например сельское хозяйство, как это было в Австралии и Нигерии. Кроме того, некоторые секторы, товары которых формально могут считаться торгуемыми (т.е. быть связанными с внешними рынками и их ценами), в реальности работают в основном на внутренний рынок, и такие товары не всегда могут быть заменены импортом (т.е. по факту являются неторгуемыми). Например, национальная голландская деревянная обувь, кломпы, не может быть заменена импортом, хотя деревянные башмаки существуют и в других странах (сегодня это во многом сувенирный продукт, но есть и обувь по их образцу).
Корден в своей работе упоминает в качестве примеров голландской болезни британскую нефтедобычу в Северном море в 1970–1980-х гг., открытие залежей золота в Австралии в 1850-х гг., массовый ввоз серебра в XVI в. из американских колоний в Испанию, который привел к деградации экономики на столетия вперед.
В этом смысле ОЭСР называет голландскую болезнь «особой формой сырьевого проклятия». Так ее и рассматривают многие экономисты, например Джеффри Сакс и Эндрю Уорнер. В исследовании «Изобилие природных ресурсов и экономический рост» они в том числе на эмпирических данных показали: «Одной из удивительных особенностей современного экономического роста является то, что страны, обладающие богатыми запасами природных ресурсов, как правило, растут менее быстрыми темпами, чем страны с ограниченными запасами».
Они рассмотрели 97 стран, взяв долю экспорта природных ресурсов от ВВП в 1971 г. и оценив ежегодные темпы подушевого роста за 1970–1989 гг. «Эта отрицательная зависимость сохраняется даже после учета переменных, которые <…> имеют важное значение для экономического роста, таких как исходный доход на душу населения, торговая политика, эффективность государственного управления, уровень инвестиций и др.», – указывают Сакс и Уорнер, выделяя голландскую болезнь как один из главных механизмов этого регресса. Аналогичный вывод делают экономисты ОЭСР в исследовании «Сырьевое проклятие в странах – экспортерах нефти».
Примеры сырьевого проклятия и голландской болезни как его проявления можно наблюдать и в ХХI в.
Цена нефти долгое время определяла бизнес-циклы в России, говорилось в обзоре рейтингового агентства Standard & Poor’s в 2019 г. (перед тем как пандемия ковида и последовавший за ней военный конфликт с ужесточением санкций сильно изменили ситуацию в экономике). В течение 10 лет перед кризисом 2008–2009 гг. рост цен на нефть способствовал увеличению доходов и внутреннего спроса, в 2010–2011 гг. поддерживал восстановление экономики, а падение цен в 2014 г. в условиях международных санкций обрушило рубль, взвинтило инфляцию и погрузило страну в длительную рецессию.
«У российской экономики наблюдались признаки голландской болезни: валютный курс рос и падал вслед за ценами на нефть. Из-за этого в 2003–2012 гг. реальный эффективный курс рубля увеличился более чем на 60%, снизив конкурентоспособность неэнергетических товаров и помешав диверсификации экспорта, а в конце 2014 – начале 2015 г. упал на 30%», – писали аналитики S&P.
Во время сырьевых бумов государственные расходы увеличивались, стимулируя и так перегретую экономику, отмечали они. Но к моменту написания обзора ситуация изменилась, корреляция снизилась: значительную часть 2018 г. цены на нефть росли, а рубль ослаблялся. Объяснялось это двумя факторами:
введенное правительством бюджетное правило помогло стерилизовать дополнительные нефтегазовые доходы бюджета: нефтедоллары, полученные при цене нефти выше $40/барр. (с индексацией на 2% в год), стали направляться на покупку валюты для Фонда национального благосостояния;
санкции снизили процикличность потоков капитала.
Возможно, самый яркий пример тут – Венесуэла. Более полувека назад это была одна из богатейших стран Латинской Америки. Она также располагает крупнейшими запасами нефти в мире. До 1999 г. Венесуэла получала пользу от своих природных ресурсов, экономика развивалась, но затем ее ВВП на душу населения упал до уровня 1940-х гг., отмечал профессор РЭШ Герхард Тевс. Пришедший к власти Уго Чавес стал использовать нефтяную отрасль для финансирования своих популистских социальных инициатив. Эта деятельность властей, включая преемника Чавеса Николаса Мадуро, привела к деградации как нефтяного сектора, так и всей экономики.
Сейчас руководящая Венесуэлой вице-президент Дельси Родригес хочет реструктурировать долги, по которым правительство и нефтяная госкомпания PDVSA уже много лет не платят. Для этой цели приглашенный ею инвестбанк Centerview Partners провел ревизию госфинансов, сообщила в конце июня 2026 г. Financial Times (статистику Венесуэла перестала публиковать еще в 2015 г.). Он оценил размер ВВП примерно в $100 млрд – почти вчетверо (на 73%) меньше, чем в 2012 г. В последний год президентства Чавеса ВВП был $370 млрд. Госдолг (включая задолженность PDVSA) составляет $240 млрд. Таким образом, Венесуэла стала мировым «чемпионом» по долговому бремени: при госдолге в 240% ВВП она обогнала давнего лидера – Японию (206,5% в 2025 г., по данным МВФ). А по размеру дефолта обошла Грецию, которая в 2012 г. реструктурировала около $200 млрд.
Успешным примером борьбы с голландской болезнью считается Норвегия, которая почти смогла избежать сырьевого проклятия (но не полностью). Ее лекарство – созданный в 1998 г. суверенный фонд. Он инвестирует нефтедоллары, и эти доходы помогают правительству поддерживать более диверсифицированную и социально обеспеченную экономику, чем было бы в противном случае. Активы Государственного пенсионного фонда Норвегии составляют $2,2 трлн.
Но несмотря на этот фонд и бюджетные правила, обеспечивающие стабильность и последовательность фискальной политики, высочайшее качество институтов и эффективное распределение нефтяных доходов, поддержку с помощью последних производственного сектора, «долгосрочные темпы экономического роста Норвегии остаются ниже, чем в аналогичных странах с меньшей долей нефтегазового экспорта, а высокопроизводительный производственный сектор значительно меньше, чем в других странах, и продолжает сокращаться», констатировала ОЭСР в 2024 г.
«Наша экономика разделилась на две части. Есть большая концентрация инвестиций в нефтяном секторе и провал – в остальных», – жаловалась еще в прошлом десятилетии Кристин Скоген Лунд, возглавлявшая тогда национальную организацию работодателей NHO. Она и другие эксперты также отмечали, что промышленность Норвегии менее конкурентна по сравнению с другими странами из-за высокой зарплаты, люди стараются все меньше работать, а молодежь особо не стремится трудиться, потому что из-за высоких социальных выплат «думает, что для достижения успеха не надо стараться».
«Даже если вы не диверсифицируете экономику, но гарантируете эффективную работу сильных институтов, обеспечение прав собственности, у вас в целом все будет в порядке, – объясняет Тевс. – Вы немного потеряете в темпах роста».
Сами Нидерланды победили свою болезнь, изменив структуру экономики. А для этого сделали то, что умеют делать лучше всего уже около тысячелетия, с тех пор как местные коммуны стали общими силами осушать болота и строить дамбы от наводнений. Они договорились по «модели польдеров» (осушенных участков суши, которые находятся ниже уровня моря или близлежащих водоемов и которых много в стране), говорится в работе 1997 г. «Голландское чудо: рост занятости, реформа системы социального обеспечения и корпоративизм в Нидерландах».
В 1982 г. профсоюзы, ассоциация работодателей и правительство заключили Вассенарское соглашение (Вассенар – пригород Гааги). Главным лекарством от ускорившейся инфляции, выросшей безработицы, деиндустриализации и раздувшихся из-за социальных программ госрасходов стало добровольное ограничение роста зарплат. Профсоюзы согласились на это, чтобы снизить издержки бизнеса и сделать нидерландские товары более привлекательными на мировом рынке. Работодатели же пошли на сокращение рабочей недели до 36–38 часов и развитие частичной занятости.
Правительство провело структурную реформу рынка труда с целью повышения трудовой активности, в том числе стимулируя получателей соцпособий к выходу на работу. Кроме того, началось развитие несырьевого экспорта, а газодобыча была ограничена (в том числе с целью растянуть запасы, а также из-за начавшихся мелких землетрясений в Гронингене), отмечается в статье 1986 г. «Голландская болезнь в Нидерландах».
Альтернативный путь показывает Венесуэла, власти которой экспроприировали бизнес иностранных – да и национальных – компаний. «То, что случилось в Венесуэле, стало следствием нарушения прав собственности, а не недостаточной диверсификации», – объясняет Тевс.
Основная причина столь разных результатов заключается в качестве институтов, утверждают авторы исследования «Институты и сырьевое проклятие» из Университета Осло и Норвежского научно-технологического университета: «Различия в темпах экономического роста богатых ресурсами стран в первую очередь обусловлены тем, как в рамках институциональной системы распределяется ресурсная рента».
Экономисты проводят различие между институтами, благоприятными для производителей, где извлечение ренты и производство взаимодополняют друг друга, и институтами, благоприятными для «захватчиков», где эти факторы конкурируют друг с другом. Во втором случае «возникают выгоды от специализации на непродуктивных видах деятельности, направленных на оказание влияния, например, из-за слабого верховенства права, неэффективной бюрократии и коррупции».
Благоприятные для «захватчиков» институты особенно сильно подрывают экономический рост, когда изобилие ресурсов отвлекает ограниченные предпринимательские ресурсы от производства в пользу непродуктивных видов деятельности. При наличии же институтов, благоприятных для производителей, богатые ресурсы, наоборот, привлекают предпринимателей в сферу производства, что ведет к более высоким темпам роста, говорится в исследовании.
Что еще почитать и послушать на тему:
– Колонку Герхарда Тевса о том, как нефть помогла Калифорнии создать несырьевую экономику
– Статью «GURU.Словаря» про ресурсное проклятие
– Выпуск «Экономики на слух» о том, как спастись от сырьевого проклятия
– Дискуссию на Просветительских днях РЭШ о том, почему богатая ресурсами Дюна не стала богатой
.png)
