.png)
Начало года ознаменовалось чередой новых конфликтов с участием США. Венесуэла, Иран, угрозы в адрес Кубы… Казалось бы, война – дело дорогое, но, как оказывается, не обязательно для гегемона. Военные победы и даже сами конфликты для него могут обернуться и победами финансовыми, показывает Константин Егоров, профессор Антверпенского университета и выпускник РЭШ.
«Всё куплю», – сказало злато.
«Всё возьму», – сказал булат.
Так Александр Пушкин сформулировал в знаменитых строчках конфликт грубой силы и денег. Экономисты в этом споре оказались бы скорее на стороне злата: оно должно было бы победить булат. Но так было не всегда: в прошлом деньги не обязательно решали исход противостояния и даже могли стать угрозой для обладавших ими.
Это показали экономические историки Никола Дженнаиоли и Ханс-Йоахим Фот, проанализировав данные о 374 битвах между 1500 и 1800 гг. Оказалось, что примерно до 1650 г. деньги хотя и помогали выигрывать, но не были решающим фактором. Наоборот, как ни странно, более богатые правители (т. е. собиравшие больше доходов) проиграли бедным большинство сражений – со счетом 32:10! Стоит оговориться, что исследование учитывает лишь небольшую часть столкновений и только сухопутные, к тому же выиграть битву – и даже много битв – еще не означает выиграть войну (например, после 80 лет противостояния и многочисленных побед истощенная Испания уступила более богатым Нидерландам).
С помощью истории баталий исследователи объясняют, почему европейским правителям Нового времени примерно до середины XVII в. могло быть невыгодно усиливать свои возможности централизованно собирать налоги и управлять территорией (state capacity). В 1500 г. Европа состояла более чем из 500 «государств, потенциальных государств, микрогосударств и государственных образований». И хотя большинство этих княжеств, епископств, городов-государств, графств были в Священной Римской империи и в Италии, крупные монархии тоже были все еще раздроблены с налоговой точки зрения.
Дело в том, что государственное строительство связано с серьезными издержками: перераспределение финансовых потоков в пользу центра всегда вызывает противодействие местных элит. Пока война была относительно дешева и «булат был на равных со златом», правитель мог предпочесть не идти на конфликт с местными элитами ради увеличения доходов. К тому же это могло создать и внешние угрозы, поскольку богатые государства становились привлекательными целями для атаки. Иными словами, в то время правителям могло быть невыгодно добиваться максимальной централизации, поскольку дополнительные деньги сильно увеличивали шансы на то, что нападут соседи, но не так уж сильно помогали защититься от них.
Баланс между пользой и риском от дополнительных доходов стал меняться в эпоху военной революции XVI–XVII вв. С развитием военного дела, технологий, вооружений, с ростом армий возможность оплатить войну становилась все важнее. Помимо прочего усиление артиллерии повышало роль новых бастионных укреплений, безумно дорогих по тогдашним меркам. Как заметил в 1670-х гг. Роджер Бойл, британский военный и государственный деятель, «теперь мы ведем войны скорее как лисы, чем как львы: на одну битву приходится двадцать осад».
Примерно тогда же стал появляться и профессиональный, постоянный военный флот. Если вторжение испанской армады в 1588 г. Англия отражала еще во многом с помощью наспех переоборудованных торговых судов, то в середине следующего века она уже сделала серьезный шаг к титулу владычицы морей, создав мощный регулярный флот (служить на котором хотелось далеко не всем).
Конечно, авторы не утверждают, что деньги когда-то были лишними в войне, но с середины XVII в. роль богатства на поле боя значительно возросла. Счет на табло: в следующие 150 лет богатые выиграли уже большинство битв – 138 против 83.
При прочих равных даже крупные страны лишались своего недавнего преимущества (например, гигантские Польша и Османская империя терпели частые поражения), а наиболее военно успешными становились именно те страны, где большая доля доходов жителей переходила в карман государства. В этот тренд хорошо укладывается относительно небольшая Пруссия, известная своими военными достижениями. В середине XVIII в. она получала значительно большую долю доходов своих жителей, чем Англия или Франция, и это во много раз превышало ту долю доходов, которые могли извлечь из своих подданных Польша или Османская империя. Централизоваться, чтобы собирать деньги и тем самым повышать шансы на победы, было тем проще, чем более этнически однородным и менее политически раздробленным было государство, полагают Дженнаиоли и Фот.
Понятно, что военная история никогда не сводится к одним лишь деньгам, иначе воевали бы банкиры, а не генералы. Но ясно и то, что деньги лишними не бывают, в том числе на войне. Если противостояние затягивалось, то одержать победу генералам без банкиров было чуть ли не труднее, чем банкирам без генералов. Со временем роль денег становилась все больше. Причем настолько, что в какой-то момент правителям стало выгоднее становиться богаче, ведь правильно инвестированные средства уже могли защитить их от «мишени на спине».
Рост роли финансов прослеживается и в современных противостояниях. Джонатан Федерле, Доминик Ронер и Мориц Шуларик проанализировали 700 военных конфликтов с 1977 по 2013 г. Разумеется, более успешные страны часто успешны во всем: у них больше и денег, и побед. Чтобы понять, помогают ли именно деньги выигрывать войны, авторы оценили, насколько удача в виде возросших мировых цен на сырье, экспортируемое воюющей страной, повышает ее шансы на победу.
Например, в 1970-х – 1980-х гг., когда выросли цены на нефть, богатая ею Ливия одержала победу над Чадом. Во время второй войны, 1986–1987 гг., нефть, наоборот, дешевела, и к сентябрю 1987 г. Ливия проиграла. Конечно, на исход войн влияло множество факторов, но в среднем за рассмотренные исследователями 36 лет увеличение цен на сырье значительно повышало шансы его экспортера на победу.
Также для войны очень важны возможность и условия заимствований. Например, одержать победу в Наполеоновских войнах Великобритании помогло доверие рынков – это позволило нарастить госдолг до астрономических сумм. Впоследствии ей удалось повторить такой же маневр в обеих мировых войнах. Инвесторы верили не только в ее надежность как заемщика, но и в ее победу. А ведь дать взаймы выгоднее будущему победителю.
А вот еще один пример. Во время Русско-японской войны 1905 г. Япония активно занимала на биржах в Лондоне, Нью-Йорке и Берлине. Сначала Россия со своей подавляющей военной силой выглядела фаворитом, и Япония могла занимать только по высоким ставкам – 7,5% годовых. Но после одержанных ею побед кредиторы были готовы дать ей взаймы уже под 5,5%. Получается, что финансовые рынки усиливают эффект снежного кома: чем больше побед одержано, тем легче побеждать и дальше.
Глобализация и развитие рынков усилили связь финансов и войны. Если каждый житель планеты может вкладывать в любую страну, то, конечно, ему захочется инвестировать в активы самой сильной. И тогда дополнительный приток средств со всего мира сделает из самой сильной страны уже настоящего гегемона. Более того, такой гегемон начнет наживаться не только на своих конфликтах, но и на чужих. Дело в том, что даже в мирные времена инвесторам выгодно вкладывать в один, самый надежный, актив. Чем больше его покупают, тем больше он дорожает, становится надежнее и тем ниже по нему ставки. А каждый новый конфликт где-то в мире создает лишнюю неопределенность, повышая спрос на безопасный актив.
Именно такую связь между мировыми финансами и балансом военных сил обнаружило исследование Каролины Пфлюгер и Пьера Яреда. Это подтверждает история как Британии, так и США, к которым практически одновременно перешел статус и лучшего заемщика, и самой мощной военной державы. США занимают дешевле других стран, и чем больше в мире неопределенности (пусть даже созданной самим Вашингтоном), тем сильнее увеличивается разрыв в ставках между США и остальным миром.
Наименьшим он был в начале 1990-х, когда закончилась холодная война. Завершение этого масштабного и долгосрочного противостояния воспринималось как начало новой, более стабильной эры. Затишье, во время которого США получали наименьший выигрыш от доминирующего статуса своей валюты, закончилось с терактами 11 сентября 2001 г. Еще один пример – вторжение США в Ирак в 2003 г., которое увеличило разрыв в ставках между США и даже теми развитыми экономиками, которые не участвовали в конфликте.
Разумеется, общий рост неопределенности из-за конфликта может и увеличить процентные ставки по долгу для всех стран, включая США (что и произошло во время недавней атаки на Иран). Доминирующий статус США обеспечивает лишь то, что даже в таком случае их ставки с большой степенью вероятности вырастут меньше, чем ставки всех других стран. И одного этого уже достаточно для относительного финансового, а значит, и военного преимущества США в конфликте.
Выходит, что каждый из нас неявным образом финансирует агрессию гегемона. Даже его жертвы, ведь каждой из них по отдельности тоже выгодно ставить на активы победителя. Благодаря инвесторам относительное положение гегемона улучшается (во всяком случае, с точки зрения госдолга) и из-за не имеющих к нему отношения конфликтов. Они тоже укрепляют его статус доминирующей державы.
Так повышение роли денег в вооруженных конфликтах помогло усилению государства в Новое время, а с глобализацией финансовых рынков помогло создать не только экономического, но и военного гегемона.
