.png)
Нордическая модель выглядит едва ли не идеальной экономической конструкцией, которая обеспечивает баланс эффективности и справедливости, свободного рынка и щедрого государства. Об этой «государственной IKEA» «Экономика на слух» поговорила с доцентом Тилбургского университета, выпускницей РЭШ Валентиной Мелентьевой и популяризатором экономики, научным сотрудником экономического факультета МГУ Григорием Баженовым. GURU рассказывает о самом интересном в этом выпуске.
В СССР Швецию воспринимали как пример страны, которой удалось построить социализм, но без очередей и с полными полками в магазинах, как при капитализме. Еще в 1970-х советские исследователи писали о шведской модели реформистского социализма. На нее во время перестройки ориентировался Михаил Горбачев, который рассчитывал сохранить основы социализма, сделав экономику более эффективной.
На самом деле Швеция и другие нордические экономики, конечно же, сугубо капиталистические, объясняет Григорий Баженов: рынки конкурентные, средства производства в частных руках, права собственности защищены, ценообразование свободное. Именно капитализм позволил этим странам построить развитое государство всеобщего благосостояния. Исследователи выделяют четыре столпа этой модели, дополняющих рынок, перечисляет он:
значительные государственные инвестиции в сектор публичных услуг, прежде всего в медицину и образование;
влиятельные профсоюзы, которые, взаимодействуя с работодателями, ищут компромисса между рыночной гибкостью и защитой работника;
высокие расходы на социальную систему по отношению к экономике. Финляндия – один из лидеров по этому показателю среди стран ОЭСР: 31,4% ВВП; в Дании – 26,4%, в Швеции – 26,1%, в Норвегии – 24,1%, и только в Исландии меньше, чем в среднем по ОЭСР, – 19,2% против 21,2%.
высокие налоги. «Все это благолепие нужно, конечно, оплачивать», – замечает Баженов. В северных странах доля налогов в ВВП – от 40 до 45% против средних по ОЭСР 34% (только в Исландии, где социальные расходы меньше, доля налогов в ВВП ниже 40%). При этом важную роль играет прогрессивное налогообложение.
Нельзя сказать, что эти особенности сугубо нордические, но северянам удалось создать действительно сбалансированную конструкцию, рассуждает Баженов. «Государство там рассматривает социальные услуги не как расходы, а как инвестиции в людей и в конечном итоге – в экономику» и, что важно, они и правда приносят отдачу, согласна Валентина Мелентьева. В качестве примера она приводит доступную систему детских садов, что помогает женщинам после рождения ребенка быстрее вернуться на рынок труда. Для сравнения: в Германии детские сады – одна из серьезно беспокоящих людей проблем, многие матери вынуждены оставаться дома или работать неполный день, а экономика в результате несет потери, рассказывает Мелентьева.
Сегодняшняя модель – не застывшая конструкция, а результат постоянной перестройки, поиска баланса эффективности и справедливости внутри рыночной системы. Авторы послевоенной шведской модели, экономисты профсоюза LO Геста Рен и Рудольф Мейднер пытались совместить трудносовместимые на первый взгляд цели: полную занятость, низкую инфляцию, экономический рост, сокращение неравенства.
Краеугольный камень модели, охраняемый профсоюзами, – одинаковая зарплата за одинаковую работу вне зависимости от того, насколько прибыльна фирма. Казалось бы, такая система противоречит капиталистической логике, ведь сильнейший должен побеждать. Но именно этого и удалось добиться Швеции – обеспечить конкуренцию. Рынок начал отсеивать отстающих: низкопроизводительные фирмы, не имея возможности платить работникам меньше, чем их более сильные конкуренты, были вынуждены модернизироваться или закрыться. Производительность экономики росла, а уволенным государство помогало с переобучением, переездом, поиском работы. Одновременно государство, придерживаясь сбалансированной макроэкономической политики, обеспечивало стабильные условия для рынка – без перегрева экономики и разгона инфляции.
Золотой век модели Рена – Мейднера длился с конца 1950-х до начала 1970-х. Результат – всего в одной цифре: и без того богатая после войны Швеция занимала 3–4-е место (в зависимости от оценок) по подушевому ВВП в ОЭСР.
Что происходит, когда государство пытается слишком активно вмешиваться в рыночный отбор, Швеция узнала в следующие два десятилетия. После нефтяных шоков 1970-х правительство отступило от прежней модели – поддерживаем работников, а не рабочие места – и кинулось спасать предприятия ценой смягчения макроэкономической политики, роста бюджетных расходов и девальваций. Какое-то время экономика продолжала расти, а безработицу удавалось до начала 1980-х удерживать на уровне около 2%, но ускоренный рост зарплат и цен постепенно обнулял полученные от ослабления кроны выигрыши. А социальная система с ее всесторонней защитой «от утробы до могилы» становилась все большим бременем для слабеющей экономики и для налогоплательщиков. Символом перекосов в налоговой системе стал сатирический рассказ Астрид Линдгрен «Помперипосса в Монисмании» 1976 г. Писательница с удивлением обнаружила, что предельная ставка налогообложения ее доходов с учетом социальных взносов достигла 102%. И тогда она поняла, что «в Монисмании заниматься собственным бизнесом – безнадежное дело».
Но главный кризис был впереди. Его механизм чем-то напоминает ипотечный кризис в США в 2007 г. (об этом – в выпуске «Экономики на слух»). В 1985 г. Швеция провела либерализацию финансового рынка, на что банки ответили резким ростом кредитования. Это способствовало перегреву и формированию пузыря в секторе недвижимости. Сдуваться он начал, когда на заре 1990-х снижение инфляции и налоговая реформа резко повысили реальную стоимость обслуживания долгов. Последовали массовые банкротства и банковский кризис.
Рецессия, начавшаяся в 1990 г., продлилась три года. И 1993 г. Швеция провожала, будучи уже на 17-м месте по подушевому ВВП. Безработица достигла беспрецедентного в то время для Швеции уровня – почти 9%. С 1990 по 1994 г. число занятых сократилось более чем на 575 000 человек, или на 12%.
В 1990-х Швеция начала свою перестройку: отказалась от поддержания занятости любой ценой и вернулась к более жесткой макроэкономической политике. Крона от фиксированного курса ушла в свободное плавание, а Риксбанк объявил о переходе к инфляционному таргетированию с целью 2%. Правительство навело порядок в бюджете: сократило дефицит ценой снижения социальных выплат и повышения налогов, провело приватизацию и пенсионную реформу, дополнив солидарную систему накопительной частью. В 1994–1995 гг. экономика вернулась к росту темпами 3–4% в год. Существенную роль сыграло восстановление экспорта, и сегодня Швеция – одна из наиболее открытых и экспортно ориентированных экономик. В 2024 г. экспорт составлял 54,6% ВВП – существенно выше, чем, например, у Германии.
Рынок пришел и в социальную сферу. В 1992 г. была введена система школьных ваучеров: бюджетные деньги следуют за учеником в выбранную школу – муниципальную или частную. Аналогичные принципы действуют в системе здравоохранения и ухода за пожилыми. Государство финансирует около 86% расходов на медицину, а частные компании конкурируют за эти деньги, рассказывает Баженов. Есть, конечно, и проблемы, констатирует он: очереди сохраняются, а развитие дополнительного частного страхования создает неравенство в скорости получения медицинской помощи. Правительство признает проблемы. Например, с 1 июля 2027 г. заработают поправки в законодательство об ужесточении требований к владельцам частных школ, ограничении вывода ими прибыли в определенных ситуациях и усилении государственного контроля. Так государство устраняет провалы рынка, но не сам рынок.
Статистика красноречиво опровергает этот миф. Напротив, говорит Мелентьева, одна из отличительных особенностей нордической модели – высокая вовлеченность населения в экономику, несмотря на щедрую систему социальных гарантий и даже во многом благодаря ей. В 2025 г. в северных странах было занято около или даже более 80% населения 20–64 лет против 76,1% в среднем по ЕС (исключение – Финляндия, экономика которой переживает непростые времена).
Государство действительно предоставляет уволенным достаточно щедрую помощь. В том числе благодаря этому потеря работы обычно не оборачивается резким падением уровня жизни и качества социального обеспечения, так что людям не приходится соглашаться на первую подвернувшуюся вакансию или держаться за низкооплачиваемую работу. Это способствует накоплению человеческого капитала и его перетоку в более эффективные компании, отмечает Мелентьева. В Дании, например, где человека довольно легко уволить, пособие при соблюдении определенных условий может достигать 90% прежней зарплаты. Правда, существует потолок – 22 041 крона в месяц (около 3000 евро). Получать пособие, как правило, можно до двух лет из трех. За это время человек может найти устраивающую его работу, повысить квалификацию или освоить новую профессию – в том числе за госсчет.
Но и оставаться годами на госпособии будет непросто: государство побуждает возвращаться «к станку», устанавливая требования к получателям пособий. И чем дольше человек пребывает на обеспечении у государства, тем меньше у него возможностей отказываться от предлагаемых вакансий.
Отсутствие необходимости держаться за работу в сочетании с высокой экономической активностью населения создает статистический парадокс: высокая занятость может сосуществовать с высокой безработицей. Например, в Швеции в 2025 г. безработица была 8,8% против 6% в среднем по ЕС, а среди молодежи и все 24,3% против 15,2%. Отчасти, обращает внимание Мелентьева, это объясняется методикой подсчета безработицы (а также высокой безработицей среди мигрантов). Она измеряется не среди всего населения, а только среди экономически активных людей – тех, кто либо работает, либо не имеет работы, но ищет ее и готов приступить к ней. В скандинавских же странах экономическая активность высока, поэтому в статистику безработных попадают люди, которые в других странах могли бы остаться за пределами рабочей силы, объясняет Мелентьева. В той же Швеции в 2025 г. 60% безработной молодежи училось очно. Ведь если они ищут подработку даже на несколько часов в неделю, то уже будут считаться безработными.
Еще одна визитная карточка скандинавских стран – высокое равенство. И это действительно так, хотя и с нюансами. Коэффициент Джини по доходам в северных странах остается сравнительно низким, что говорит о высоком равенстве. По данным Евростата 2025 г., он колеблется от 0,237 в Норвегии и 0,271 в Финляндии до 0,282 в Дании и 0,286 в Швеции против 0,292 в среднем по ЕС (в Исландии – 0,242 на 2022 г.).
Но картина резко меняется, если оценить неравенство не по доходу, а по имуществу. В Финляндии 10% наиболее обеспеченных домохозяйств владели 52% чистого богатства, в Дании – примерно 59%, в Норвегии – около половины (данные за 2021–2023 гг.). Особенно заметен этот разрыв в Швеции. Согласно Global Wealth Report 2026 банка UBS, коэффициент Джини по богатству в Швеции по итогам 2025 г. составлял 0,74 против 0,67 в Германии и 0,57 во Франции. Страна занимает 7-е место из 56. Это создает еще один скандинавский парадокс: страны с одним из самых равномерных распределений доходов сохраняют значительную концентрацию частного капитала.
Как же так? Это результат механизмов, которые сокращают доходное, но не имущественное неравенство. Может показаться, что ключевая причина доходного равенства – выплаты от государства. На самом деле ответ не столько в них, сколько в распределении заработков, показывает исследование Магне Могстада и соавторов: главная причина – относительно более равномерное распределение зарплат еще до уплаты налогов и получения трансфертов от государства. Иными словами, рынок труда гораздо слабее вознаграждает различия в навыках и квалификации. То, что надбавка за знания существенно меньше, чем в других развитых экономиках, показывает образовательная статистика. Работники с высшим образованием в среднем по ОЭСР зарабатывают на 54% больше тех, кто окончил только полную среднюю школу. В Дании, Норвегии и Швеции эта надбавка не превышает 25%.
Вторая причина этого парадокса – налоговая система: нагрузка смещена в сторону не капитала, а труда и потребления. Это характерно для большинства развитых экономик, отмечает Баженов, дело лишь в пропорции. В Швеции, например, в 2023 г. налог на прибыль компаний приносил лишь 8,5% налоговых поступлений против 12% в среднем по ОЭСР. В 1991 г. страна разделила налоги с трудовых доходов и с капитала, облагая последние по единой базовой ставке 30%. Кроме того, Швеция сделала выбор в пользу свободной передачи капитала наследникам, ради того чтобы он копился в стране, говорит Мелентьева. В 2000-х – отменила налог на наследство и дарение, а также налог на чистое богатство. Однако это нетипичная ситуация для северных стран: Норвегия сохраняет налог на чистое богатство, а Финляндия и Дания – налогообложение наследства.
Баженов предлагает еще одно объяснение парадокса: имущественное неравенство может быть и следствием развитого социального государства. Если вы можете учиться и лечиться за счет государства, оно страхует вас от потери работы, обеспечивает высокую пенсию и уход в старости, то у вас будет банально меньше стимулов копить, рассуждает он. Но есть и минусы. Уравниловка в зарплатах может ослаблять стимулы учиться, считает Баженов.
У этой системы есть и долгосрочная уязвимость, продолжает он: если государство ставит на трудовые налоги, то сильнее зависит от «количества труда», а по мере старения населения его будет все меньше. В итоге есть риски, что нагрузка на сокращающуюся рабочую силу будет расти, а налоговая отдача от нее – снижаться. Долгосрочно это может поставить под сомнение возможность поддерживать саму модель на плаву, сохраняя динамизм и бюджетную дисциплину, резюмирует он.
Это общая проблема для северных экономик (да и для развитых в целом). Но у каждой северной страны есть и свои трудности.
Швеция после спада 2023 г. начала восстанавливаться: в 2024 г. ВВП увеличился на 2%, а в 2025 г. – на 1,4%. Население сталкивается с проблемами на рынке недвижимости, цены на которую сильно выросли (хотя были и периоды падения), и с высокой задолженностью, рассказывает Баженов, при этом жесткое регулирование арендного жилья ограничивает его доступность.
Финляндия так и не смогла полностью пережить упадок Nokia, кризис лесобумажной промышленности и ухудшение экономических связей с Россией. После сокращения ВВП на 1,2% в 2023 г. экономика выросла на 1% в 2024 г. и на 0,8% в 2025 г. Слабый рост производительности сочетается со старением населения и увеличением расходов бюджета на здравоохранение и оборону.
Дания, напротив, демонстрирует высокие темпы роста и устойчивые государственные финансы: в 2025 г. ее ВВП увеличился на 2,9%, а бюджет был исполнен с профицитом 2,9% ВВП. Однако за этими результатами скрывается серьезная уязвимость – растущая зависимость от небольшого числа успешных глобальных корпораций, прежде всего фармацевтического гиганта Novo Nordisk. Датская экономика развивается на двух скоростях, писали эксперты ОЭСР: успехи крупнейших экспортеров соседствуют со значительно более слабыми показателями остальных секторов. В 2024 г. одна только фармацевтическая промышленность, процветание которой было обеспечено во многом препаратами для похудения (о «волшебных таблетках» – в «Экономике на слух»), дала более половины прироста ВВП страны!
Норвегия сталкивается с другой проблемой – зависимостью от нефтегазовых доходов и накопленного благодаря им капитала. Огромный суверенный фонд позволяет финансировать масштабные государственные расходы, но производительность в остальной экономике растет медленно. По оценке ОЭСР, в 2025 г. трансферты из фонда финансируют уже около 24% расходов центрального правительства против 3% в 2001 г. Это своего рода голландская болезнь, констатирует Баженов, «но, если вы маленькая страна с таким нефтяным богатством, почему бы не воспользоваться его преимуществами».
Еще один вызов для северных стран, особенно для Швеции, – интеграция мигрантов. В 2025 г. безработица среди родившихся за рубежом превышала 16% против 6% среди родившихся в стране. Это общая для многих развитых экономик дилемма, отмечает Баженов: стареющие общества нуждаются в притоке рабочих рук, но если они не заняты, то становятся бременем для социальной системы.
Таким образом, главный вопрос для северных экономик – как сохранить высокий уровень социальной защиты в условиях старения населения, слабого роста производительности и растущих бюджетных обязательств, резюмируют гости «Экономики на слух».
