Подпишитесь на рассылку
«Экономика для всех»
и получите подарок — карту профессий РЭШ
Бум инвестиций в искусственный интеллект порождает опасения, не приведет ли он к возникновению пузыря и что будет с экономикой, если он лопнет. Ответы можно поискать в событиях 100-летней давности – в ревущих 1920-х, закончившихся Великой депрессией, считают экономисты Пенсильванского университета Гарольд Коул, Стефано Краверо и Джереми Гринвуд. Они анализируют не давно и подробно изученные причины усиления кризиса, а саму его природу – как технологическое благословение превратилось в экономическое проклятие. GURU публикует сокращенный перевод их колонки на сайте Центра исследований экономической политики (CEPR).
Чем чреваты слишком большие инвестиции компаний в производство с расчетом на прибыль в неопределенном будущем? Этот давний вопрос вновь стал актуальным в связи со всплеском инвестиций в искусственный интеллект. Не окажутся ли создаваемые мощности лишними, не обернутся ли инвестиции убытками, если спрос не будет расти достаточно быстро?
Эти риски заставляют вспомнить уроки прошлого – стремительный технологический прогресс и накопление капитала в 1920-х и последовавшую за этим катастрофу. Тогда, в ревущие двадцатые, оптимистичные ожидания тоже стимулировали инвестиции, и, быть может, именно этот бум сделал экономику опасно уязвимой.
Экономисты посвятили Великой депрессии множество исследований. Ключевые из них (например, работы Милтона Фридмана и Анны Шварц, Бена Бернанке, Кристины Ромер) выделяют среди факторов кризиса массовые банкротства банков, ошибочную денежно-кредитную политику, биржевой крах 1929 г.
Однако в большинстве этих работ и приводимых в них объяснениях есть существенный пробел: они не показывают, как Великая депрессия вообще началась. Это признает и сам Бернанке: «Следует сразу отметить, что моя теория не дает полного объяснения Великой депрессии (например, в ней ничего не говорится о 1929–1930 гг.)». Исследователи сосредоточивались на исключительной глубине и продолжительности депрессии и оставляли без объяснения механизм, который ее запустил. Развивая идеи более ранних работ (1 и 2), мы ставим вопрос: не посеяли ли семена краха 1929 г. те же экономические силы, что обеспечили процветание ревущих двадцатых?
1920-е были одним из самых благополучных периодов в американской истории. С 1921 по 1929 г. реальный ВВП на душу населения рос примерно на 3,4% ежегодно, значительно опережая долгосрочный тренд, а реальные инвестиции в обрабатывающую промышленность в расчете на человека увеличивались примерно на 5,2% (см. Рис. 1). При этом уровень занятости практически не менялся, а доля труда в национальном доходе снижалась.
Иными словами, производство и инвестиции стремительно росли, но занятость не поспевала за ними – расхождение, которое стандартные экономические теории с трудом объясняют. Чем могла быть обусловлена такая динамика? Некоторые подсказки дает анализ тенденций развития продуктовых инноваций и технологий производства (что производить и как производить. – Ред.).
Рисунок 1. Выпуск, инвестиции, занятость и доля труда в национальном доходе (1900–1950 гг.)
Примечание: на левом графике показаны реальные инвестиции в обрабатывающую промышленность и реальный ВВП на душу населения с индексацией, на правом – занятость на душу населения и доля труда в национальном доходе.
Вторая промышленная революция преобразила жизнь американцев благодаря распространению автомобилей, электричества, бытовой техники и нефтехимической продукции. Значительная часть этих товаров и услуг появилась еще до 1920-х, но именно в то десятилетие получили массовое распространение. К началу – середине 1920-х многие из этих революционных инноваций уже были широко распространены, а количество заявок на патенты и товарные знаки (несовершенные, но полезные показатели разработки новых продуктов) достигло пика (см. Рис. 2).
Рисунок 2. Индикаторы продуктовых инноваций: заявки на патенты на дизайн и товарные знаки (1900–1940 гг.)
В результате некоторые из важнейших новых рынков американской экономики все больше приближались к насыщению (Рис. 3). Годовые темпы прироста числа зарегистрированных автомобилей, объем нового строительства, в том числе жилых домов, достигли максимума примерно в середине десятилетия. В 1925 г. цены на жилье уже начали снижаться.
Рисунок 3. Насыщение рынков автомобилей и жилья, уровень электрификации
ПримечаниеОбъем регистрации автомобилей и продаж с автозаводов, 1900–1950 гг.; объем строительства нового жилья на 1 млн человек, 1900–1950 гг., и стоимость новой недвижимости в миллионах долларов в ценах 1957–1959 гг., 1920–1947 гг.; доля потребляемой электрифицированными фабриками мощности, 1889–1954 гг.; доля электрифицированных жилых домов, 1907–1950 гг.; стоимость нового строительства частной коммунальной инфраструктуры для обеспечения электричеством и газом, $ млн, 1907–1950 гг.
Электрификация развивалась по схожей траектории: к 1929 г. электричество обеспечивало около 78% используемой на фабриках механической мощности и примерно 68% домов были электрифицированы. Но уже к концу 1920-х темпы электрификации замедлились.
Эти тенденции свидетельствуют о том, что поддерживать прежние темпы исключительно высокого спроса, порожденного инновациями Второй промышленной революции, становилось все труднее. Люди, как правило, предпочитают расширять потребительскую корзину за счет новых продуктов, а не просто покупать больше уже привычных товаров. Экономисты называют это предпочтение «любовью к разнообразию» (love of variety).
Большее разнообразие поддерживает потребление и через другие каналы. Оно усиливает конкуренцию между производителями, помогая сдерживать цены. А рост производительности повышает доходы, что может стимулировать как увеличение потребления, так и рост занятости.
Но во второй половине 1920-х ситуация изменилась. Возникало слишком мало новых товарных рынков, способных заменить те, которые приближались к насыщению. Потока новых продуктов было недостаточно, чтобы компенсировать замедление спроса на более ранние инновации.
В то время как спрос замедлялся, методы производства продолжали быстро совершенствоваться.
Распространение сборочных конвейеров и массовая электрификация фабрик позволили значительно удешевить производство промышленных товаров. Например, с 1910 по 1930 г. трудозатраты на производство одного автомобиля сократились в 10 раз.
Эти впечатляющие достижения в производительности происходили в обрабатывающей промышленности в целом и, что особенно важно, продолжались даже после начала Великой депрессии. В результате возник поразительный дисбаланс: компании могли производить все больше уже знакомых потребителям товаров, используя меньше работников, но далеко не такими темпами расширялись возможности стимулировать спрос.
Дисбаланс между продуктовыми инновациями и технологиями производства лежит в основе нашего объяснения. Когда технологические инновации развиваются быстрее продуктовых, у потребителей появляется не так много новых возможностей выбрать, на что потратить растущие доходы. Конкуренция между производителями слабеет, а их рыночная власть растет. В результате снижение производственных издержек может и не приводить к сопоставимому снижению цен.
Сочетание ограниченных продуктовых инноваций и быстрого развития производственных процессов, согласно нашей гипотезе, сдерживает рост потребления, даже когда ВВП на душу населения увеличивается. В свою очередь, медленный рост потребления при быстром росте производительности труда означает, что занятость может оставаться неизменной или даже сокращаться, несмотря на стремительный рост инвестиций и ВВП.
Этот механизм помогает объяснить на первый взгляд противоречивые особенности экономики 1920-х: увеличение выпуска, значительные инвестиции, стагнация занятости и снижение доли труда в национальном доходе.
Однако остается вопрос: если потребление росло довольно медленно, почему компании продолжали так активно инвестировать? Вероятный ответ – оптимизм.
Возможно, инвесторы считали замедление продуктовых инноваций временным явлением и ожидали, что вскоре появится волна новых продуктов. В таком случае заблаговременное строительство фабрик и приобретение оборудования выглядели вполне разумными. Тем более что быстрые технологические инновации способствовали накоплению капитала.
Оптимизм царил и на финансовых рынках (см. Рис. 4). Стремительно росли котировки акций и коэффициенты отношения цены акций к прибыли (P/E), увеличивалось число первичных публичных размещений компаний на биржах (IPO) и сделок слияний и поглощений.
Рисунок 4. Динамика биржевых индексов и отношение цены к прибыли на акцию, 1919–1939 гг.
Инвесторы сохраняли уверенность в будущем экономическом росте, даже когда важнейшие рынки – от автомобильного до жилищного – уже демонстрировали признаки насыщения. И когда эти ожидания начали ослабевать, последствия оказались тяжелыми.
Представим экономику, которая вступает в 1929 г. с фабриками и оборудованием, созданными отчасти в расчете на рынки, которые еще не появились. Если домохозяйства и компании внезапно ухудшают ожидания относительно появления новых продуктов, значительная часть производственных мощностей оказывается куда менее ценной, чем предполагалось, и инвестиции уходят в крутое пике.
При этом инновации в производственных технологиях продолжают развиваться теми же темпами. Компании по-прежнему способны удовлетворять существующий спрос с меньшим количеством работников. А поскольку на рынке не появляется достаточно много новых продуктов, потребительские расходы не растут. В итоге спад как производства, так и занятости резко усиливается.
Это объяснение согласуется с историей конца 1920-х – начала 1930-х. К 1929 г. рынки автомобилей и жилья уже несколько лет демонстрировали признаки замедления, хотя фондовый рынок продолжал расти. После биржевого краха инвестиции в обрабатывающую промышленность сократились значительно сильнее, чем производство или занятость. К 1933 г. реальный объем производства упал примерно на 29% от уровня 1929 г., занятость – на 18%, а инвестиции в обрабатывающую промышленность – на 63%! Однако технологический прогресс и тогда не остановился.
Более того, Николас Крафтс с соавторами фиксируют высокие темпы роста производительности в США в 1930-х. То есть рост производительности вполне может сопровождаться обвалом экономики, если спрос и инвестиции не успевают за ним.
Наша гипотеза предлагает объяснение начала Великой депрессии: спад был обусловлен нереализовавшимися ожиданиями относительно будущего спроса. Другие факторы, гораздо лучше изученные экономистами, вероятно, усилили первоначальный спад. Они же помогают объяснить, почему выход из Великой депрессии оказался настолько трудным: биржевой крах увеличил неопределенность, банкротства банков нарушили кредитные связи, а сокращение денежной массы и дефляция усугубили падение расходов.
Конечно, нельзя утверждать, что инвестиционные бумы, сопровождающиеся дисбалансом между производственными мощностями и спросом, неизбежно заканчиваются катастрофой. В 1920-х инновации, позволявшие снижать издержки, обеспечили реальное процветание. Но ожидания дальнейшего роста потребительского спроса могли стимулировать инвестиции, превышавшие тот уровень, который рынки были способны поддержать.
Ревущие двадцатые были одновременно благословением и проклятием: технологические достижения повысили уровень жизни миллионов американцев, но в то же время, вероятно, посеяли семена будущего экономического краха.