https://guru.nes.ru/
Научно-популярный портал Российской экономической школы
Научно-популярный портал
Российской экономической школы

Ревущие двадцатые, скорбящие тридцатые: от технологического бума к депрессии?

12.11.2026
Ревущие двадцатые, скорбящие тридцатые: от технологического бума к депрессии?

Бум инвестиций в искусственный интеллект порождает опасения, не приведет ли он к возникновению пузыря и что будет с экономикой, если он лопнет. Ответы можно поискать в событиях 100-летней давности – в ревущих 1920-х, закончившихся Великой депрессией, считают экономисты Пенсильванского университета Гарольд Коул, Стефано Краверо и Джереми Гринвуд. Они анализируют не давно и подробно изученные причины усиления кризиса, а саму его природу – как технологическое благословение превратилось в экономическое проклятие. GURU публикует сокращенный перевод их колонки на сайте Центра исследований экономической политики (CEPR). 

Чем чреваты слишком большие инвестиции компаний в производство с расчетом на прибыль в неопределенном будущем? Этот давний вопрос вновь стал актуальным в связи со всплеском инвестиций в искусственный интеллект. Не окажутся ли создаваемые мощности лишними, не обернутся ли инвестиции убытками, если спрос не будет расти достаточно быстро?

Эти риски заставляют вспомнить уроки прошлого – стремительный технологический прогресс и накопление капитала в 1920-х и последовавшую за этим катастрофу. Тогда, в ревущие двадцатые, оптимистичные ожидания тоже стимулировали инвестиции, и, быть может, именно этот бум сделал экономику опасно уязвимой.

Чего не замечают существующие исследования

Экономисты посвятили Великой депрессии множество исследований. Ключевые из них (например, работы Милтона Фридмана и Анны Шварц, Бена Бернанке, Кристины Ромер) выделяют среди факторов кризиса массовые банкротства банков, ошибочную денежно-кредитную политику, биржевой крах 1929 г. 

Однако в большинстве этих работ и приводимых в них объяснениях есть существенный пробел: они не показывают, как Великая депрессия вообще началась. Это признает и сам Бернанке: «Следует сразу отметить, что моя теория не дает полного объяснения Великой депрессии (например, в ней ничего не говорится о 1929–1930 гг.)». Исследователи сосредоточивались на исключительной глубине и продолжительности депрессии и оставляли без объяснения механизм, который ее запустил. Развивая идеи более ранних работ (1 и 2), мы ставим вопрос: не посеяли ли семена краха 1929 г. те же экономические силы, что обеспечили процветание ревущих двадцатых?

Бурно растущая экономика и насыщение рынков

1920-е были одним из самых благополучных периодов в американской истории. С 1921 по 1929 г. реальный ВВП на душу населения рос примерно на 3,4% ежегодно, значительно опережая долгосрочный тренд, а реальные инвестиции в обрабатывающую промышленность в расчете на человека увеличивались примерно на 5,2% (см. Рис. 1). При этом уровень занятости практически не менялся, а доля труда в национальном доходе снижалась.

Иными словами, производство и инвестиции стремительно росли, но занятость не поспевала за ними – расхождение, которое стандартные экономические теории с трудом объясняют. Чем могла быть обусловлена такая динамика? Некоторые подсказки дает анализ тенденций развития продуктовых инноваций и технологий производства (что производить и как производить. – Ред.).


Рисунок 1. Выпуск, инвестиции, занятость и доля труда в национальном доходе (1900–1950 гг.)

Примечание: на левом графике показаны реальные инвестиции в обрабатывающую промышленность и реальный ВВП на душу населения с индексацией, на правом – занятость на душу населения и доля труда в национальном доходе.

Вторая промышленная революция преобразила жизнь американцев благодаря распространению автомобилей, электричества, бытовой техники и нефтехимической продукции. Значительная часть этих товаров и услуг появилась еще до 1920-х, но именно в то десятилетие получили массовое распространение. К началу – середине 1920-х многие из этих революционных инноваций уже были широко распространены, а количество заявок на патенты и товарные знаки (несовершенные, но полезные показатели разработки новых продуктов) достигло пика (см. Рис. 2). 


Рисунок 2. Индикаторы продуктовых инноваций: заявки на патенты на дизайн и товарные знаки (1900–1940 гг.)


В результате некоторые из важнейших новых рынков американской экономики все больше приближались к насыщению (Рис. 3). Годовые темпы прироста числа зарегистрированных автомобилей, объем нового строительства, в том числе жилых домов, достигли максимума примерно в середине десятилетия. В 1925 г. цены на жилье уже начали снижаться. 


Рисунок 3. Насыщение рынков автомобилей и жилья, уровень электрификации

 

ПримечаниеОбъем регистрации автомобилей и продаж с автозаводов, 1900–1950 гг.; объем строительства нового жилья на 1 млн человек, 1900–1950 гг., и стоимость новой недвижимости в миллионах долларов в ценах 1957–1959 гг., 1920–1947 гг.; доля потребляемой электрифицированными фабриками мощности, 1889–1954 гг.; доля электрифицированных жилых домов, 1907–1950 гг.; стоимость нового строительства частной коммунальной инфраструктуры для обеспечения электричеством и газом, $ млн, 1907–1950 гг.


Электрификация развивалась по схожей траектории: к 1929 г. электричество обеспечивало около 78% используемой на фабриках механической мощности и примерно 68% домов были электрифицированы. Но уже к концу 1920-х темпы электрификации замедлились.

Эти тенденции свидетельствуют о том, что поддерживать прежние темпы исключительно высокого спроса, порожденного инновациями Второй промышленной революции, становилось все труднее. Люди, как правило, предпочитают расширять потребительскую корзину за счет новых продуктов, а не просто покупать больше уже привычных товаров. Экономисты называют это предпочтение «любовью к разнообразию» (love of variety). 

Большее разнообразие поддерживает потребление и через другие каналы. Оно усиливает конкуренцию между производителями, помогая сдерживать цены. А рост производительности повышает доходы, что может стимулировать как увеличение потребления, так и рост занятости.

Но во второй половине 1920-х ситуация изменилась. Возникало слишком мало новых товарных рынков, способных заменить те, которые приближались к насыщению. Потока новых продуктов было недостаточно, чтобы компенсировать замедление спроса на более ранние инновации.

Технологии производства продолжали стремительно развиваться

В то время как спрос замедлялся, методы производства продолжали быстро совершенствоваться.

Распространение сборочных конвейеров и массовая электрификация фабрик позволили значительно удешевить производство промышленных товаров. Например, с 1910 по 1930 г. трудозатраты на производство одного автомобиля сократились в 10 раз.

Эти впечатляющие достижения в производительности происходили в обрабатывающей промышленности в целом и, что особенно важно, продолжались даже после начала Великой депрессии. В результате возник поразительный дисбаланс: компании могли производить все больше уже знакомых потребителям товаров, используя меньше работников, но далеко не такими темпами расширялись возможности стимулировать спрос.

Оптимизм поддерживал инвестиции

Дисбаланс между продуктовыми инновациями и технологиями производства лежит в основе нашего объяснения. Когда технологические инновации развиваются быстрее продуктовых, у потребителей появляется не так много новых возможностей выбрать, на что потратить растущие доходы. Конкуренция между производителями слабеет, а их рыночная власть растет. В результате снижение производственных издержек может и не приводить к сопоставимому снижению цен.

Сочетание ограниченных продуктовых инноваций и быстрого развития производственных процессов, согласно нашей гипотезе, сдерживает рост потребления, даже когда ВВП на душу населения увеличивается. В свою очередь, медленный рост потребления при быстром росте производительности труда означает, что занятость может оставаться неизменной или даже сокращаться, несмотря на стремительный рост инвестиций и ВВП.

Этот механизм помогает объяснить на первый взгляд противоречивые особенности экономики 1920-х: увеличение выпуска, значительные инвестиции, стагнация занятости и снижение доли труда в национальном доходе.

Однако остается вопрос: если потребление росло довольно медленно, почему компании продолжали так активно инвестировать? Вероятный ответ – оптимизм.

Возможно, инвесторы считали замедление продуктовых инноваций временным явлением и ожидали, что вскоре появится волна новых продуктов. В таком случае заблаговременное строительство фабрик и приобретение оборудования выглядели вполне разумными. Тем более что быстрые технологические инновации способствовали накоплению капитала.

Оптимизм царил и на финансовых рынках (см. Рис. 4). Стремительно росли котировки акций и коэффициенты отношения цены акций к прибыли (P/E), увеличивалось число первичных публичных размещений компаний на биржах (IPO) и сделок слияний и поглощений.


Рисунок 4. Динамика биржевых индексов и отношение цены к прибыли на акцию, 1919–1939 гг.


Инвесторы сохраняли уверенность в будущем экономическом росте, даже когда важнейшие рынки – от автомобильного до жилищного – уже демонстрировали признаки насыщения. И когда эти ожидания начали ослабевать, последствия оказались тяжелыми.

Когда ставка на будущее подвела

Представим экономику, которая вступает в 1929 г. с фабриками и оборудованием, созданными отчасти в расчете на рынки, которые еще не появились. Если домохозяйства и компании внезапно ухудшают ожидания относительно появления новых продуктов, значительная часть производственных мощностей оказывается куда менее ценной, чем предполагалось, и инвестиции уходят в крутое пике. 

При этом инновации в производственных технологиях продолжают развиваться теми же темпами. Компании по-прежнему способны удовлетворять существующий спрос с меньшим количеством работников. А поскольку на рынке не появляется достаточно много новых продуктов, потребительские расходы не растут. В итоге спад как производства, так и занятости резко усиливается.

Это объяснение согласуется с историей конца 1920-х – начала 1930-х. К 1929 г. рынки автомобилей и жилья уже несколько лет демонстрировали признаки замедления, хотя фондовый рынок продолжал расти. После биржевого краха инвестиции в обрабатывающую промышленность сократились значительно сильнее, чем производство или занятость. К 1933 г. реальный объем производства упал примерно на 29% от уровня 1929 г., занятость – на 18%, а инвестиции в обрабатывающую промышленность – на 63%! Однако технологический прогресс и тогда не остановился.

Более того, Николас Крафтс с соавторами фиксируют высокие темпы роста производительности в США в 1930-х. То есть рост производительности вполне может сопровождаться обвалом экономики, если спрос и инвестиции не успевают за ним.

Бум и крах

Наша гипотеза предлагает объяснение начала Великой депрессии: спад был обусловлен нереализовавшимися ожиданиями относительно будущего спроса. Другие факторы, гораздо лучше изученные экономистами, вероятно, усилили первоначальный спад. Они же помогают объяснить, почему выход из Великой депрессии оказался настолько трудным: биржевой крах увеличил неопределенность, банкротства банков нарушили кредитные связи, а сокращение денежной массы и дефляция усугубили падение расходов. 

Конечно, нельзя утверждать, что инвестиционные бумы, сопровождающиеся дисбалансом между производственными мощностями и спросом, неизбежно заканчиваются катастрофой. В 1920-х инновации, позволявшие снижать издержки, обеспечили реальное процветание. Но ожидания дальнейшего роста потребительского спроса могли стимулировать инвестиции, превышавшие тот уровень, который рынки были способны поддержать.

Ревущие двадцатые были одновременно благословением и проклятием: технологические достижения повысили уровень жизни миллионов американцев, но в то же время, вероятно, посеяли семена будущего экономического краха.