.png)
Если демократия – это «власть народа», то почему многие не любят политиков, которые обращаются напрямую к нему, – популистов? Оказывается, популизм – антипод демократии и большая угроза для нее. Аспирант Университета Боккони и выпускник РЭШ Александр Басов* рассказывает, чем отличается представление о демократии у популистов и непопулистов и что об этом говорят исследования.
Печальные последствия правления популистов хорошо известны (в фильме GURU рассказывается об их роли в судьбе Латинской Америки), тем не менее они все чаще приходят к власти. Поэтому история о «защите демократии» от них – один из самых популярных современных политических нарративов. Политики и СМИ в США, Польше, Германии, Франции, Чехии и других странах агитируют против популистов под предлогом угрозы демократическим институтам. Сами популисты тоже обещают «спасти демократию» – но от бюрократических и технократических элит, которые ограничивают власть избранных народом представителей и присваивают ее себе (Виктор Орбан, Биньямин Нетаньяху, Дональд Трамп).
Попробуем разобраться, кто, что и от кого защищает.
Прежде чем говорить об отношениях популизма с демократией, стоит договориться, что мы понимаем под демократией. Единого определения у нее нет, а представления о ней менялись со временем. Ее теоретические и практические истоки обычно связывают с Древней Грецией, заложившей основу современного понимания демократии.
Аристотель классифицировал формы государственного устройства по двум критериям: кто правит – один, немногие или многие – и в чьих интересах осуществляется власть – общих или собственных. Так возникает шесть типов: монархия и тирания, аристократия и олигархия, полития и демократия. Демократия для Аристотеля – власть «многих», но не всех, действующих прежде всего в собственных интересах.
Отношение греческих философов к демократии было неоднозначным. Аристотель сравнительно оптимистично относился к широкому политическому участию. Его идеальная полития соединяла демократические и аристократические элементы: участие граждан, их равенство и жребий – с одной стороны, уважение к собственности, имущественный ценз и выборность должностных лиц – с другой. Да, для Аристотеля выборы в отличие от жребия аристократическая процедура, ведь выбираются лучшие.
Сократ сомневался в компетентности необразованного большинства, а Платон считал, что чрезмерная демократическая свобода ведет к хаосу. В ответ возникает спрос на «защитника народа», обещающего восстановить порядок, но затем превращающегося в тирана. Этот платоновский образ вождя, выступающего от имени народа против правящей верхушки, еще пригодится нам при разговоре о современных популистах.
Буквальный перевод слова «демократия» звучит просто – «власть народа». Но кто, собственно, входит в категорию «народ»?
Афинская демократия, давшая нам слово, отвечала на этот вопрос крайне ограничительно. Права голоса не было у женщин, рабов и метеков – свободных неграждан, постоянно живших в городе, иногда поколениями. Часто это были торговцы и ремесленники. Таким образом, частью «народа» было 10–15% населения полиса.
И это не греческая особенность, а универсальная черта истории демократических институтов: граница «народа» почти никогда не была дана сама собой, ее постоянно приходилось расширять – и почти всегда через борьбу. Английская Великая хартия вольностей 1215 г. закрепляла права баронов, а не всего населения. Имущественные и налоговые цензы в Европе и США XIX в. годами отделяли «полноценных» граждан от тех, кому отказывали в голосе из-за недостатка собственности. Женщины получали избирательное право по частям и с боем: в Новой Зеландии – в 1893 г., в Великобритании – частично в 1918 г. и полностью в 1928 г., в США – в 1920 г., во Франции – лишь в 1944 г., а в Швейцарии – и вовсе в 1971 г. В США формальное всеобщее избирательное право для чернокожих граждан существовало с 15-й поправки 1870 г., но реально заработало только после Закона об избирательных правах 1965 г., отменившего дискриминационные практики в южных штатах.
Даже современное определение «всеобщего» избирательного права не такое уж однозначное. Считаются ли народом иммигранты-неграждане, проживающие в стране? А как насчет граждан страны, проживающих за рубежом? На эти вопросы каждое общество отвечает по-своему, а ответы тесно связаны с уровнем демократии: по Аристотелю, чем больше граждан вовлечено в политику, тем демократичнее государственное устройство.
Теория и практика демократии со времен Аристотеля получила множество изменений, дополнений и вариаций. Я упомяну только одного ученого – Роберта Даля, концепция которого оказала огромное влияние на современное представление политологов о демократии.
Для Даля демократия – нормативный идеал, к которому нужно стремиться, но ни одно большое современное государство не может ему полностью соответствовать. Однако он сформулировал критерии, которые позволяют оценить на практике, насколько то или иное государство к этому идеалу приблизилось. Даль предложил думать про демократичность режима как про двумерную шкалу, где по одной оси находится инклюзивность, или вовлеченность граждан в политику, о которой говорилось выше, а по другой – уровень политической конкуренции: насколько реально власть может перейти из одних рук в другие, существуют ли настоящие, не предопределенные выборы, независимые суды, свободная пресса, оппозиционные партии, которые могут победить.
При этом для Даля, как и для большинства современных политологов, демократия не сводится к выборам. Конкуренция происходит сразу на нескольких фронтах: партии и профсоюзы, местные организации и медиа, бизнесы и профессиональные объединения – все они важные игроки на конкурентном политическом поле.
Либеральная демократия в этой системе координат – это режим, который находится высоко сразу по обеим осям: широкое вовлечение плюс реальная состязательность. Страны с широким включением, но низкой конкуренцией часто называют электоральными автократиями – формально голосуют все, но исход выборов предрешен, оппозиция подавлена. Страны с низкой вовлеченностью и конкуренцией – это, как правило, монархии или закрытые олигархии, а левый верхний квадрат (высокая конкуренция, но низкая вовлеченность) – это так называемые конкурентные олигархии, в число которых входили, например, Британия до массового избирательного права или ЮАР при апартеиде.
Единицы измерения: стандартное отклонение
(откройте график в новой вкладке и увеличьте до размера оригинала, чтобы рассмотреть подписи)
Эта шкала хорошо подходит для описания популизма – феномена, который воздействует прежде всего на одну из этих двух осей, оставляя другую как будто нетронутой.
В 1967 г., задолго до Трампа, Бориса Джонсона (премьер Великобритании в 2019–2022 гг.), Орбана, президента Аргентины Хавьера Милея и других лидеров-популистов, более 40 ученых собрались в Лондоне на конференцию с амбициозным названием «Определить популизм». В заключительной речи модератор дискуссии был вынужден признать, что заявленная цель была, пожалуй, слишком амбициозной. Спустя полвека задача эта намного проще не стала: Джордан Кайл и Лимор Гултчин констатируют, что общепризнанного определения популизма нет, но, вооружившись одним из рабочих определений, они отмечают резкий рост числа популистов у власти: в 1990 г. популисты возглавляли четыре страны, в 2018 г. – уже 20, причем не только в Латинской Америке, но и в крупных устойчивых демократиях – США, Италии, Индии.
Многие исследователи (например, Кас Мюдде) называют популизм «тонкой» идеологией, т. е. набором идей, которые накладываются поверх базовой идеологии (такой, как либерализм, национализм и др.). Другие (1, 2) утверждают, что это политический стиль. Третьи считают популизм не более чем набором риторических приемов (1,2). Как бы то ни было, ученые сходятся на некоторых основных чертах, которые присущи популистской риторике.
Главным признаком популизма обычно называют противопоставление истинного «народа» порочным «элитам». Лидер-популист объявляет себя голосом народа, представителем его воли, выступающим против политических элит. Элиты в этой парадигме – «антинарод», и потому они чуть ли не по своей природе антидемократичны. Народ и элиты позиционируются как две противостоящие друг другу, но монолитные внутри группы.
Эта рамка одинаково удобна и правым, и левым. Трамп обещал «осушить болото» (drain the swamp) вашингтонских элит, сторонники Brexit – «вернуть контроль» (take back control) из рук брюссельских бюрократов, а слева испанская «Подемос» противопоставляла простых людей привилегированной «касте» (la casta). Элиты и народ могут быть разными, но сама конструкция «чистый народ» против «порочной верхушки» остается неизменной.
Если воспринимать популизм не как риторический прием, а как определенную картину мира, то нетрудно заметить, что он подразумевает существование некоторой общей народной воли. Лидер-популист знает, в чем она заключается, и стремится ее воплотить. В такой картине мира любой, кто выступает против этой народной воли, либо глубоко заблуждается, либо частью народа на самом деле не является. Эту установку хорошо описывает фраза, которую президент Турции Реджеп Тайип Эрдоган однажды бросил своим критикам: «Мы и есть народ. А вы кто?» Получив на выборах мандат, лидер-популист начинает говорить от имени всего народа разом, так что любой оппонент по определению оказывается уже не его частью.
Демократия в представлении популиста антиплюралистична. Любая внутренняя политическая конкуренция, которую встречает на пути избранный лидер-популист, по умолчанию направлена против народа и его воли и поэтому не должна существовать.
В сформулированных Далем координатах популистский лидер угрожает политической конкуренции и потому может тянуть либеральную демократию вниз по этой шкале в сторону электоральных автократий. Эмпирические исследования (1, 2, 3) подтверждают эту гипотезу: приход популистов к власти систематически сопровождается снижением верховенства права, гражданских свобод, независимости судов и СМИ, усилением давления на оппозицию, но до формального краха демократического режима дело все же доходит сравнительно редко.
Например, Орбан за 16 лет правления поставил под контроль значительную часть СМИ и ослабил независимость судов, из-за чего проект V-Dem с 2018 г. относил страну к электоральным автократиям. Но в этом году его партия проиграла парламентские выборы, и он ушел в отставку, как и предполагает демократическая процедура смены власти.
Правда, после правления популистов демократические институты остаются ослабленными. Как далеко сможет продвинуться популист, во многом зависит от политического расклада и институтов, а ущерб – от типа популизма: он больше от «эксклюзивных» партий, которые исключают некоторые группы из «настоящего народа».
Есть у популизма и светлая сторона. Популисты часто апеллируют к тем группам населения, которые были до этого не представлены в политике или социальный и экономический статус которых снизился. Это может повысить инклюзивность, что порой заметно по растущей явке на выборах. Так, Эво Моралес, ставший в 2005 г. первым президентом Боливии из коренного населения, опирался на годы массовой мобилизации индейского большинства, прежде почти не представленного в большой политике. Однако результаты эмпирических исследований (1, 2, 3) показывают смешанную картину: эффект мобилизации в некоторых случаях действительно наблюдается, однако он сравнительно невелик и непоследователен.
Платон, вероятно, назвал бы популизм неизбежным следствием избыточной либерализации. Но современные демократии выглядят более устойчивыми, чем демократия по Платону.
* Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.
Что почитать и послушать на тему:
– Выпуск «Экономики на слух» с Сергеем Поповым о том, как политики зарабатывают на радикализме
– Фильм GURU о роли популизма в судьбе Латинской Америки
– Колонку Александра Репкина о том, как региональные различия могут повлиять на выборы
– Выпуск «Экономики на слух» с Валерием Чернооким о Brexit и его цене для Великобритании
– Колонку Александра Басова о том, как экономисты изучают выборы
.jpg)
