.png)
Экономика Южной Кореи уже больше полувека опирается на гигантские фирмы. Недавнее исследование оценивает, чего от них больше – вреда или пользы, а профессор Антверпенского университета и выпускник РЭШ Константин Егоров* рассказывает, почему результаты этого исследования могут оказаться интересными не только корейцам.
Одна из особенностей российской экономики – высокая концентрация. Гигантские компании, часто государственные, доминируют во многих секторах экономики, и зачастую ставка делается именно на этих «национальных чемпионов». Это не только традиционные нефть, газ и другое сырье, финансы, но и более новые бигтехи. Подобные ситуации встречаются и в других странах.
Они могут быть следствием невероятного успеха: например, финская Nokia когда-то доминировала на мировом рынке, а тайваньская TSMC делает это сейчас. Но такие ситуации могут быть и результатом жуткой несправедливости. Пожалуй, самый яркий пример – так называемая эпоха баронов-разбойников в США на рубеже XIX–XX вв. Тогда горстка олигархов (чьи имена даже стали нарицательными, как в случае Рокфеллера) устранили большинство конкурентов и наслаждались положением монополистов, извлекая сверхприбыли, держа правительство в кармане и фактически диктуя ему свою политику.
Разумеется, каждый такой гигант всегда будет доказывать, что он чрезвычайно эффективен, как Nokia, а не нечестно устранил конкурентов, как Standard Oil Рокфеллера, контролировавшая на своем пике больше 90% американского рынка. Государство скорее поддержит монополиста, ведь он вряд ли забыл поделиться с ним сверхприбылью.
Как же понять, что на самом деле?
Казалось бы, достаточно посмотреть на размер прибыли – монополист должен зарабатывать намного больше честного конкурента. Такой прямой подход едва ли применим на практике: у фирм может быть разная структура издержек. Например, разработка нового лекарства требует колоссальных вложений, а последующее производство может обходиться в копейки. Но чтобы отбить инвестиции, разработчику нередко требуется назначать очень высокую цену на свое лекарство на протяжении многих лет. И лишь спустя несколько десятилетий, честно сложив все доходы и расходы, можно понять, вышел ли разработчик в разумный плюс, как конкурент, или нажил состояние, как монополист.
Поэтому вместо прямого сравнения прибылей экономисты часто смотрят лишь на косвенные признаки нерыночного поведения. Один из них очень прост: любой монополист наживается на завышенных ценах, что всегда отражается в заниженном количестве произведенных товаров и услуг. Ведь именно так можно сколотить состояние с минимальными собственными издержками. Получается, что со стороны отдача монополиста от его инвестиций в капитал или от найма рабочих будет выглядеть непропорционально большой. А сам монополист при этом будет выглядеть как бы аномально маленьким: его отдача от всех факторов производства намного выше, чем у конкурентов, но он почему-то все равно не расширяется так, как мог бы в таких условиях.
Есть и прямо противоположный и, к сожалению, тоже узнаваемый вид нерыночного поведения. А именно – у некоторых гигантов отдача от факторов производства гораздо ниже, чем у конкурентов. Если у всех фирм одинаковый доступ к рынкам труда и капитала, т. е. они платят одинаковые зарплаты и проценты по займам, то выходит, что такие фирмы просто несут потери, зарабатывая меньше других. Другими словами, они выглядят слишком большими, ведь, сократив свое производство, можно было бы поднять цены и тем самым повысить отдачу от труда и капитала.
В этом нередко обвиняют государственный сектор, где как будто важно нанять побольше сотрудников, не важно, будут ли они заняты чем-то полезным. Непотизм и устраивание родственников в свою фирму со стороны выглядят точно так же, а получение «льготного» кредита от своих хороших знакомых – типичный пример раздувания капитала, а не труда.
Такие простые признаки нерыночного поведения были хорошо знакомы экономистам уже с XIX в. Но в 2009 г. два исследователя совершили прорыв, использовав эту идею для оценки общей эффективности всей экономики.
С точки зрения экономиста, все примеры выше являются искажениями рыночного механизма, приводящими к неэффективности. Фирма, со стороны выглядящая слишком маленькой, может оказаться как хищным монополистом, так и забитым конкурентом, которому не дают развиться. Но в обоих случаях такая фирма остается по-прежнему слишком маленькой, а значит, вся экономика в целом теряет от того, что не перенаправляет свои ресурсы в ее производство. Другими словами, во всех таких случаях имеющиеся в экономике ресурсы оказываются не «на своих местах». Молодым перспективным фирмам не дают кредиты, чтобы они не бросили вызов лидерам рынка, а чей-то родственник наслаждается синекурой, вместо того чтобы приносить пользу, пусть и на гораздо более скромной должности.
Прорыв же заключался в том, что экономисты смогли оценить общее увеличение ВВП от более эффективного распределения имеющихся ресурсов, не вникая в причины конкретных искажений. Мысленный эксперимент заключался в том, чтобы перевести труд и капитал из фирм с низкой отдачей в фирмы с высокой (разумеется, с учетом того, что чем больше в одной фирме становилось какого-то фактора производства, тем больше падала отдача от него).
Авторы опробовали свой подход на данных заводов в Индии, Китае и США. Никто не идеален, и поэтому даже в США нашлось много искажений между разными заводами, но там их оказалось на порядок меньше, чем в Индии и Китае. Сам по себе этот факт, конечно, никого не удивил, но оказалось, что такое неэффективное распределение ресурсов между заводами смогло объяснить примерно половину разницы в общей производительности промышленного сектора между этими тремя странами. Другими словами, чтобы сократить технологическое отставание от США вдвое, развивающимся странам не надо было ни вводить демократию с другими институтами, ни ввозить новое оборудование, ни повышать квалификацию своих сотрудников. Не надо было даже полностью искоренять коррупцию. Было достаточно снизить ее всего лишь до американского уровня, который, согласно этому измерению, сам далек от идеала.
С тех пор было немало похожих исследований, измеряющих искажения от слишком больших и слишком маленьких фирм в экономике. Такие измерения были и про Российскую империю, и про СССР, и про современную Россию. Например, исследование санкций с 2014 г. показало, что западные ограничения таргетировали именно те компании, которые были слишком большими в российской экономике. Сами по себе санкции, как правило, очень затрудняли доступ таких компаний к зарубежному финансированию, что при прочих равных приводило бы к снижению их размера.
Однако прочие оказались совсем не равными, и таргетируемые компании, наоборот, по факту только увеличились в размерах по отношению к остальным российским фирмам с 2014 г. Если они выросли в результате именно ответа российских властей на санкции, а не по другим причинам, то получилось, что, с одной стороны, санкции потерпели неудачу, ведь их объекты, наоборот, стали чувствовать себя лучше, а не хуже.
С другой – санкции все же достигли определенного успеха. В самом деле, из-за них уже и так слишком большие российские фирмы стали еще крупнее, а значит, еще большая часть имевшегося в стране финансирования пошла к ним, а не к тем фирмам, где отдача от него была бы гораздо выше. Тем самым санкции могли заметно снизить российский ВВП, но не напрямую – из-за сокращения зарубежного финансирования, а косвенно – из-за менее эффективного распределения финансирования уже внутри России.
Исследование про южнокорейский рост с 1970-х гг. идет значительно дальше. Оно разделяет между собой разные механизмы роста корейских гигантов, чеболей. Например, вряд ли кому-то придет в голову назвать Samsung очень неэффективной компанией, ведь она постоянно подтверждает свою конкурентоспособность на мировом рынке, где никто ей уже не дает никаких поблажек. Тем не менее этот факт не исключает возможности того, что Samsung может злоупотреблять своим положением. Ее выручка порой превышает 20% корейского ВВП, и, хотя цены на большинство ее продуктов определяются мировой конкуренцией, она вполне может занижать цены местных продуктов, которые покупает, включая труд высококвалифицированных инженеров, не говоря уже о потенциале для выпрашивания привилегий от правительства. При этом Samsung, безусловно, очень заметная фирма в Корее, но едва ли исключительная. Уже в 1970-х корейское правительство делало ставку на крупнейшие корпорации, и с тех пор их доля в экономике только росла.
Пытаясь оценить вклад таких гигантов в корейский ВВП, авторы исследования моделируют то, как международная торговля значительно увеличивает размер только нескольких самых успешных фирм, тем самым предоставляя им возможности по манипулированию ценами на домашнем рынке. В частности, авторы предполагают, что каждая фирма настолько злоупотребляет своим положением, насколько ей позволяет ее рыночная доля. Затем они измеряют оставшуюся разницу в отдачах капитала и труда между разными фирмами, тем самым выявляя размер искажений помимо тех, которые напрямую вызваны рыночной властью. Сюда, например, войдут все дополнительные государственные льготы или, наоборот, более тяжелая налоговая нагрузка.
Исследователи проводят мысленный эксперимент: предполагается, что с 1970-х гг. три крупнейшие фирмы в каждой корейской отрасли развивались бы точно так же, как и другие фирмы в этой отрасли. Грубо говоря, в этом сценарии рост производительности, экспортных возможностей и искажений Samsung заменяется ростом средней фирмы в той же отрасли. Согласно оценкам авторов, в таком сценарии итоговый реальный подушевой ВВП Кореи оказался бы на 21% ниже, чем в реальности. Другими словами, выдающееся развитие топовых компаний обеспечило примерно пятую часть богатства сегодняшней Кореи. А вклад одной только Samsung оказался 7%!
По сравнению с другой вымышленной экономикой, в которой нет никаких искажений и никто не злоупотребляет своей рыночной властью, корейские гиганты были намного ниже своего эффективного размера с 1970-х до середины 1990-х гг., показало исследование. Это неявно свидетельствует об их значительной монополизации помимо прочих искажений. Однако на протяжении 2000-х эта разница стала довольно несущественной: некоторые лидеры отраслей оказались слишком большими, другие – слишком маленькими, но все вместе они стали уже примерно «правильного» размера.
Такой образ крупнейших фирм как скорее лидеров в своих отраслях, чем монополистов, устраняющих даже потенциальных конкурентов, сочетается и с другими фактами. Так, сегодняшние лидеры заметно отличаются от тех, кто был таковыми в 1972 г. А именно – все 1970-е годы производительность изначальных лидеров росла медленнее, чем у конкурентов. В итоге они уступили первенство другим, более динамично развивающимся фирмам, но уже с 1980-х гг. набор лидеров был относительно устойчивым.
Конечно, это исследование не выявляет, казалось бы, главного секрета успеха корейской экономики – как ей удалось не скатиться в коррупционную поддержку своих текущих лидеров любой ценой. Возможно, конкуренция со стороны ведущих мировых фирм не позволила южнокорейским гигантам пожертвовать эффективностью ради непотизма. Или сделать это им не позволил надзор со стороны довольно демократического общества. Или, как в анекдоте, место оказалось не проклятым. Так или иначе не каждый гигант, даже активно злоупотребляющий своим положением, оказывается злодеем.
* Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.
Что еще почитать и послушать на тему:
— Выпуск «Экономики на слух» о рецептах южнокорейского и других экономических чудес
— Колонку Александра Репкина о южнокорейских выборах
— Колонку Арсения Столярова о том, как исследования экономистов влияют на судьбы сделок
