.png)
Почему демократические выборы так часто выигрывают центристские политики? Зачем авторитарные правители допускают некоторую независимость СМИ? Аспирант Университета Боккони и выпускник РЭШ Александр Басов* пытается ответить на эти вопросы.
На оба вопроса удобно отвечать с помощью теории игр. Она описывает, что делают рациональные акторы, когда у них разные цели, неполная информация и взаимозависимые решения – в обоих случаях это так. Может показаться, что все это далеко от жизни, особенно сейчас, когда рационального становится все меньше. И все-таки она работает.
Не в буквальном смысле, конечно, но программы конкурирующих партий или политиков часто довольно близки. Экономисты попробовали это объяснить.
В политологии часто партии разделяют на левые и правые. Под левой и правой партиями обычно имеют в виду разные ответы на один и тот же базовый вопрос: какую роль должно играть государство в экономике и обществе? Условно левая партия, как правило, поддерживает больше перераспределения, более щедрые социальные программы и более активное участие государства, правая – больше полагается на рынок, низкие налоги и меньшее вмешательство государства. Это сильное упрощение, но оно позволяет представить политические позиции как одну линию – от более левых взглядов к более правым.
Теперь представим выборы, где соперничают два кандидата: один – от левой партии, а другой – от правой. У каждого есть убежденные сторонники. Крайне левые избиратели почти в любом случае проголосуют за левого кандидата. Даже если он сдвинется к центру, он останется левее центра и все равно будет для них ближе, чем правый. Симметрично крайне правые почти гарантированно остаются со своим кандидатом. То есть на флангах результат сравнительно предсказуем: кандидатам нечего ловить на фланге соперника, там почти нет перетягиваемых голосов.
Получается, что решающие голоса у избирателей ближе к середине, причем чем ближе, тем менее жестко они привязаны к лагерю. Вот здесь есть за что бороться. Левому кандидату выгодно стать чуть более центристским: он почти не теряет крайне левых, но может привлечь часть умеренных. Правый рассуждает так же. Именно поэтому конкуренция смещается к середине политического спектра и программы начинают становиться похожими – это способ забрать голоса тех, кто колеблется.
Этот результат известен под названием «теорема медианного избирателя». Голос того избирателя, который находится ровно в середине политического спектра, оказывается в этой модели решающим, за него и борются политики. В США исход выборов часто решается в нескольких колеблющихся штатах, в 2024 г. их было семь, и оба соперника, Дональд Трамп и Камала Харрис, сосредоточились на них. В других исход был предрешен. Оказавшаяся во многом неожиданной победа Реджепа Тайипа Эрдогана на президентских выборах 2023 г. была связана в том числе с тем, что он во многих отношениях олицетворяет среднестатистического турецкого мужчину, писал профессор РЭШ Озгур Эврен.
Такую логику можно применить не только к политической конкуренции. Гарольд Хотеллинг изначально разработал эту модель в 1929 г. для рыночной конкуренции в пространстве (вместо политиков – магазины, вместо избирателей – покупатели). Различные версии этой модели применяются в теории отраслевых рынков, маркетинге (пространственная и «товарная» дифференциация и конкуренция), урбанистике, региональной экономике и экономике общественного сектора (где лучше разместить школы, больницы, магазины при наличии издержек «доступа»).
Эта простая модель наглядно иллюстрирует один из важнейших принципов политической конкуренции. Безусловно, в ней много упрощений: всего два кандидата, их волнует только победа на выборах, только один актуальный вопрос на повестке, распределение предпочтений избирателей заранее известно и т. д. На настоящих выборах все гораздо сложнее, и теорема медианного избирателя не всегда работает.
Мы видим это по растущей поляризации. По всему миру набирают популярность популистские партии и политики. Аргентинца Хавьера Милея или того же Трампа при всем желании не отнести к центристам, во многих европейских странах популисты близки к тому, чтобы выиграть выборы. Часто общества раскалывают культурные, этнические или региональные противоречия (миграция, идентичность). Тогда люди голосуют за «своих», и политикам выгодно усиливать разделение, они даже могут его провоцировать, как в противоречиях между регионами в моноэтнической Южной Корее.
Но дело не только в глобальных трендах, усилившихся в последние десятилетия вместе с глобализацией. Поляризация конгресса США растет примерно с 1970-х, исследователи подметили это еще в середине 1980-х, а последующие работы это подтвердили (1,2). Поляризация при голосовании объясняется прежде всего партийной дисциплиной.
Экономисты усложнили модель и добавили в нее финансирование избирательных кампаний. Оказалось, что учет предпочтений доноров и спонсоров тянет политиков в другую сторону, от центра. Как рядовой избиратель, так и крупный спонсор скорее пожертвует деньги (или увеличит взнос), если позиция его партии сильнее расходится с конкурентом. Зачем отдавать деньги партии, которая не очень отличается от другой? Это создает для партий финансовый стимул смещаться обратно влево или вправо от медианного избирателя. В случае с конгрессом США исследование это подтвердило.
Похожим образом сегментируется аудитория СМИ, а также формируются и закрепляются информационные пузыри. Читатели отдают значимое предпочтение новостям, отражающим их взгляды, и это влияет на политическую предвзятость медиа.
Экономисты выяснили много интересного про роль СМИ. В странах, где их свобода защищена законом, а суды независимы, лидер даже при большом желании не может быстро и полностью подчинить себе информационное поле. В режимах с более концентрированной властью сделать это обычно проще (например, в Турции 95% медиаресурсов контролируются окружением Эрдогана). Но на практике даже там нередко остаются «окна» для относительно независимых источников: локальных медиа, расследований, профессиональных сообществ, иногда даже полуофициальных каналов утечек.
Это не обязательно признак либерализации или «доброты» власти. Экономисты описывают эту ситуацию с помощью моделей «принципал – агент». В рамках одной из таких моделей некоторая свобода СМИ может быть просто рациональным выбором при ограниченных ресурсах контроля.
Глава государства (принципал) даже при больших полномочиях управляет не в одиночку, а через сеть агентов: министров, губернаторов, силовые структуры, бюрократию, суды. Это порождает две стандартные проблемы. Во-первых, интересы принципала и агентов не совпадают полностью: агентам важны карьера, влияние, бюджет, личная выгода, и из этого иногда вырастает желание приукрасить результаты или переложить ответственность за неудачи на кого-то другого. Во-вторых, принципал, особенно в большой системе, физически не может лично и постоянно контролировать, что происходит на всех уровнях. Поэтому часть действий агентов остается скрытой, а наверх регулярно доходят не факты, а отчеты.
В такой системе СМИ – это не только участник публичной дискуссии, но и дополнительный канал обратной связи. Даже умеренно независимые редакции могут собирать и сопоставлять информацию из регионов, отраслей, судебных документов, закупок и просто наблюдений «на земле». Для принципала ценность таких публикаций не в том, что они всегда точны, а в том, что они повышают вероятность получить сигнал о проблеме: провале проекта, злоупотреблениях, конфликте между ведомствами, неправильно настроенных стимулах. Иначе говоря, независимые СМИ могут частично выполнять функцию внешнего мониторинга там, где внутренние проверки не успевают или заинтересованы не замечать.
Отсюда возникает компромисс: цензура уменьшает количество публичных скандалов и репутационные издержки, но снижает эффективность надзора за агентами и ведет к меньшей эффективности управления. Поэтому на практике часто появляется промежуточный вариант: допускаются публикации, которые помогают выявлять проблемы и дисциплинировать нижние уровни, но сохраняются ограничения на темы, которые создают прямые риски для верхнего уровня.
Преимущество модели в том, что она позволяет делать предсказания, которые можно проверить на практике. Если для главы государства СМИ ‒ это действительно форма мониторинга, то «окна» свободы должны быть шире там, где сложнее контролировать агентов напрямую, например в больших странах, при многоуровневом управлении или в отдаленных регионах. Например, китайская компартия допускала и поощряла определенную критику и даже протесты, если они были направлены на местные, а не на центральные власти. И наоборот, пространства для свободы СМИ должно быть меньше там, где политические риски выше, а официальный государственный надзор сильнее или проще. Либо он не столь важен: в ресурсных экономиках роль бюрократических стимулов меньше и меньше свободы СМИ.
Принципал-агентские модели применяются в экономике очень широко. Таким образом можно описать любое взаимодействие, где один актор делегирует другому полномочия, но не может полностью наблюдать его действия или информацию: собственники нанимают CEO и топ-менеджеров; страховая компания заключает договор с клиентом и не может полностью наблюдать, насколько осторожно он будет себя вести; банки и инвесторы зависят от того, насколько честно заемщики раскрывают свое финансовое положение; наконец, государство поручает выполнение задач подрядчикам и бюрократии. Вопросы при этом все те же: где возникают расхождения интересов и как устроена обратная связь в условиях неполного наблюдения?
* Мнение автора может не совпадать с мнением редакции.
Что почитать и послушать на тему:
— Выпуск «Экономики на слух» с Александром Басовым и Арсением Столяровым о теории игр
— Выпуск «Экономики на слух» с Сергеем Поповым о том, как политики зарабатывают на радикализме
— Колонку Александра Репкина о том, как региональные различия могут повлиять на выборы
