.png)
В 1987 г. в широкий прокат вышел советский хит «Курьер». Этот прогремевший фильм не просто показал конфликт «отцов и детей» – он прочертил линию разлома между двумя поколениями. В классификации профессора РЭШ Вадима Радаева – между застойным и реформенным: одно стремится передать свое наследие, другое не хочет его принимать. Неудивительно, что фильм был воспринят как гимн начинавшимся в СССР переменам. Именно так Радаев и предлагает использовать теорию поколений – как оптику, помогающую рассмотреть, что меняется в обществе. О том, что же он видит через эту оптику сегодня, он рассказывал «Экономике на слух». А GURU рассказывает о самом интересном в этом выпуске.
Теория поколений – одна из самых известных социологических теорий. Молчаливое и военное поколение, миллениалы и зумеры давно стали литературными образами, ярлыками, объектами маркетинговых стратегий, вокруг которых сформировалась целая индустрия консалтинга. Одно только подразделение Edelman Gen Z Lab с 2022 г. принесло компании $76 млн выручки, писала WSJ. Даже в быту традиционная критика «детей» со стороны «отцов» все чаще приобретает поколенческий оттенок – вроде «зумеры не хотят вкалывать, как мы». «Когда я лет 10 назад начинал заниматься этой темой, слово «поколение» в Google Trends болталось почти в самом низу. А сейчас оно приблизилось к максимальной отметке в 100 баллов», – говорит Радаев.
Суть теории проста: люди, выросшие в одно время, похожи друг на друга сильнее, чем на своих родителей или детей. Войны и кризисы, периоды мира и бурного роста, технологические и культурные сдвиги формируют схожие ценности, установки и поведение – неудивительно, что конфликт «отцов и детей» называют вечным. В XX в. это наблюдение превратилось в строгую научную концепцию. В работе «Проблема поколений», опубликованной в 1928 г., немецкий социолог Карл Мангейм разграничил совокупность людей одного возраста и «актуальное поколение» – людей, взрослевших в определенном историческом контексте, который «вылепливает» образ мыслей и особенности поведения молодого человека.
Второе Мангейм считал полноценной социальной категорией наподобие класса. При этом внутри одного «актуального поколения» он допускал существование разных групп, по-разному отвечающих на одни и те же события.
Мангеймовская концепция могла так и остаться в учебниках и академических исследованиях, если бы в 1991 г. два американских автора – Уильям Штраус и Нил Хау – не написали книгу «Поколения», превратив идею Мангейма в почти механистическую систему, где одно поколение сменяет другое подобно временам года. Развивая эту схему, они выделили четыре повторяющихся архетипа: пророки, кочевники, герои и художники. Цикл длится примерно 80 лет и включает четыре поколения. Бумеры – пророки. Поколение X – кочевники. Миллениалы – герои, а следующее поколение – художники. Схема подкупала простотой, а в популярной интерпретации быстро превратилась в обещание едва ли не по году рождения определить, как человек работает, что покупает, чего опасается и чему доверяет.
Упрощение теории и ее повсеместное применение вызвали ответную критику научного сообщества. Основной аргумент – многие поколенческие различия объясняются возрастом: 20-летние относятся к жизни не так, как 40-летние, и, дожив до 50, миллениалы или зумеры, быть может, сильно приблизятся по взглядам и ценностям к 50-летним «иксам». «Мы перебесимся и станем такими же, как вы» – именно так пытается утешить «отцов» и главный герой «Курьера».
Другое направление критики обращает внимание на внутрипоколенческие отличия: ровесники могут отличаться друг от друга сильнее, чем от представителей других поколений. Например, состоятельный миллениал из мегаполиса с высшим (и не одним) образованием может иметь мало общего с бедным сверстником из глухой провинции.
Британский исследователь Бобби Даффи считает популярные поколенческие стереотипы мифом, который играет на нашей склонности к простым объяснениям сложных явлений. Авторы одной академической работы даже предложили ввести мораторий на применение идей поколений в теории лидерства и управленческих практиках. Многочисленные исследователи поставили подписи под обращением в Pew Research Center с призывом отказаться от стандартных поколенческих ярлыков. В 2023 г. центр частично капитулировал, объявив, что аудитории «не стоит ждать большого количества новых исследований, использующих поколенческую линзу».
Разумеется, критики теории не утверждают, что эпоха не оставляет отпечатка на людях (например, люди, пережившие в молодости экономические или финансовые потрясения, оказываются более консервативными инвесторами). Но между этим трезвым наблюдением и жесткой схемой с четкими датами и предсказуемыми архетипами большая дистанция.
Именно на этой дистанции и предлагает работать Радаев. «Полностью корректно развести эффекты поколения, возраста и периода невозможно», – признает он. Для него поколение – это не ярлык и предсказание судьбы, а один из инструментов (наряду с классом, статусом, этнической группой), которые помогают отслеживать важные изменения в обществе. В определенные периоды тот или иной способ социальной дифференциации может выходить на передний план. И сегодня происходят именно те важные изменения, которые «целесообразно интерпретировать в терминах смены поколений», пишет Радаев в работе «Раскол поколения миллениалов: историческое и эмпирическое обоснование».
Чтобы по возможности разделить эффекты поколения и возраста, Радаев использует разные инструменты – например, сравнивает представителей разных поколений в одном и том же возрасте. И приходит к выводу об устойчивых различиях (в том числе с учетом разного места проживания), причем скорость изменений растет. Он оговаривается, что было бы интересно сравнить людей и в более зрелом возрасте, например в 40–50, чтобы проверить, насколько стерлись с годами поколенческие различия. Но для этого до сих пор не хватало данных – к моменту исследований миллениалы еще не успели так повзрослеть, признает он.
Радаев разделяет российские поколения по политико-экономическим циклам, границы которых в России проведены очень четко. Есть также общие тренды, которые объединяют поколения разных стран: цифровизация, новые технологии, общее медийное пространство, глобализация. Именно технологии – компьютеры, мобильные телефоны и смартфоны, интернет и соцсети – главный водораздел между современными российскими поколениями, считает Радаев.
Он выделяет шесть российских поколений по периодам их взросления (примерно с 17 до 25 лет).
Мобилизационное – молодость этих людей пришлась на войну и послевоенное восстановление в первой половине 1950-х.
Поколение оттепели взрослело в короткий период с 1956 г. до начала брежневского времени.
Застойное поколение – с середины 1960-х до середины 1980-х.
Реформенное – входившее во взрослую жизнь в турбулентные годы с середины 1980-х до конца 1990-х.
Миллениалы – их Радаев делит на старших и младших, поскольку условия взросления внутри этой группы радикально переменились. Старшие миллениалы стали первым российским поколением, не имевшим опыта взросления (17–25 лет) в советское время и турбулентные 1990-е. Они вошли во взрослую жизнь в 2000-х, едва ли не единственный благополучный период постсоветской истории, говорит Радаев. Рубежом, отделившим их от младших миллениалов, стал 2008 год, когда впечатляющий экономический рост сменился кризисами, рецессиями, санкциями. В этой непростой среде взрослела вторая волна миллениалов, которую он называет «3С» – смартфоны, социальные сети, спад экономики. Эту группу отличает не только более высокая цифровизация, но и большая образованность – например, почти каждый второй знает иностранный язык против каждого четвертого среди старших миллениалов.
Раскол миллениалов не исключительно российский феномен. Исследователи на разных континентах провели границу именно в точке, когда интернет стал постоянным спутником молодых. Например, американский социальный психолог Джин Твенге выделила рожденных начиная с 1995 г. в когорту айдженеров (iGen).
Еще больше, чем младшим миллениалам, досталось, по словам Радаева, самому молодому поколению – зумерам, взрослеющим на рубеже 2020-х. К экономическим трудностям добавились пандемия коронавируса, расширение санкций, конфликт на Украине и страх за свое будущее, в котором человеку придется конкурировать за рабочее место уже не только с человеком, но и с искусственным интеллектом.
Ключевая особенность молодых поколений, по мнению Радаева, – растущая зависимость от гаджетов. Он выделяет пять ее признаков:
тратят на гаджеты слишком много времени;
постоянно проверяют сообщения;
не могут сосредоточиться на работе или учебе;
ощущают, что нечем заняться без смартфона;
устают к вечеру от экрана.
Доля тех, кто смотрит на экраны «практически весь день», растет с 6% в застойном поколении до 27% у зумеров: каждый четвертый молодой взрослый проводит большую часть дня перед экраном. Почти 40% мужчин и 46% женщин у зумеров не представляют свою жизнь без соцсетей. Среди старших миллениалов таких намного меньше – 22 и 27% соответственно. Вовлеченность в цифровые технологии сама по себе неопасна, отмечает Радаев, но, когда она переходит в зависимость, растут нервозность, тревожность, бессонница, подверженность депрессиям, слабеет память.
Чем моложе респонденты, тем более отчетливо проявляются эти негативные последствия. Например, около половины зумеров постоянно проверяют сообщения, каждый пятый часто не знает, чем заняться без гаджета, почти каждому десятому они мешают сосредоточиться. Исключение одно: чем человек моложе, тем меньше его утомляет экран. В какой мере это связано с возрастом, а в какой – с привычкой, в исследовании не говорится.
Один из самых обсуждаемых поколенческих сюжетов – отношение к работе. Данные на первый взгляд противоречат друг другу. Одни исследования рисуют популярную картинку, на которую часто жалуются эйчары и менеджмент: зумеры и младшие миллениалы не держатся за место, не готовы гореть и сгорать на работе, слишком уж ценят баланс работы и жизни – едва ли не выше зарплаты. Их описывают как людей, сосредоточенных на жизни в настоящем. Другие работы говорят на первый взгляд почти обратное. Твенге приводит данные опросов, согласно которым американские старшеклассники все чаще хотят зарабатывать больше родителей, считают высокий доход важной целью и готовы много работать ради успеха; ценность творческой и осмысленной работы постепенно уступает место материальному благополучию.
Ответ Радаева это кажущееся противоречие, по сути, снимает: дело не в том, что молодые стали меньше беспокоиться о деньгах и карьерном успехе или, наоборот, излишне меркантильны. «Своего рода драма заключается в том, что они весьма амбициозны сразу во многом, – говорит Радаев. – Они хотят зарабатывать, но только денег им мало. Они еще ищут довольно быстрого успеха, признания, осознания полезности своей работы. И хотят это прямо здесь и сейчас».
В итоге работодатели жалуются на завышенные зарплатные требования, которые считают не подкрепленными опытом, на нехватку работоспособности и лояльности. А молодые сотрудники ждут больше уважения, индивидуального отношения, ощущения вклада. Не находят – уходят. Радаев описывает почти ритуальный диалог: «А что было не так? – Нет, все было хорошо, но я уже три года здесь». Это отличает зумеров от предыдущих поколений, которые придавали большее значение стабильной занятости.
Отказ от линейных карьерных траекторий и готовность к экспериментам будут серьезными вызовами для работодателей. Старшие поколения, замечает Радаев, воспитывались иначе: «В нас инвестировали, потом мы инвестировали в молодых – предполагалось, что мы и дальше бок о бок пойдем в профессиональной жизни. А они так не считают. При этом наши молодые коллеги во многом умнее и креативнее нас. Они смелее – берутся за самые разные задачи и неплохо их решают». Эксперты Deloitte считают, что поколение Z сможет требовать большей персонализации в карьерном росте. Главный вызов для бизнеса – привлечь и удержать лучших, которые одновременно оказываются и самыми требовательными.
Важное изменение – межпоколенческий конфликт ослабевает. «Мы конфликтовали с родителями, но при этом выросли удивительно похожими на родителей, – вспоминает Радаев. – Потому что конфликт – это столкновение людей, которые находятся в одном поле». Сейчас, продолжает он, отношения между родителями и детьми стали намного лучше и ровнее.
Твенге тоже пишет, что американские подростки стали проводить больше времени с родителями – почти не остаются дома одни, меньше общаются со сверстниками и выбираются из дома без родителей, реже работают на каникулах и самостоятельно тратят карманные деньги. Еще в 1990-х усилился родительский контроль – то, что по-английски называют helicopter parenting (дословно «вертолетное родительство»). Родители считают, что мир стал более опасным и если дети где-то подолгу пропадают, то это воспринимается окружающими как безответственность родителей.
«Количество подростков, имевших за один год более трех серьезных конфликтов с родителями, упало с 66% в 2005 г. до 56% в 2015 г. Таким образом, поколение iGen (в русском переводе – поколение I. – Ред.) не только находится на очень коротком поводке у родителей, но и все реже возражает против этого в отличие от беби-бумеров и подростков поколения Х, которые не упускали возможности поднять бунт в ответ на любые посягательства на их свободу», – пишет Твенге в книге «Поколение I».
Но больше времени вместе и более ровные отношения не равны большему взаимопониманию, замечает Радаев. Наоборот, из-за расхождения физического и виртуального миров «мы все меньше понимаем, что делают и о чем думают наши дети и внуки. Они физически рядом, но их реальная жизнь происходит в других мирах, которые взрослые уже не контролируют и которые содержат множество опасностей и рисков».
Проводя больше времени с родителями и в виртуальном мире, молодые миллениалы и зумеры позже взрослеют, показывают исследования по разным странам. Их обвиняют в «инфантилизме», называют «питерами пенами» и «кидалтами» (от слов kid – «ребенок» и adult – «взрослый»). Но справедливы ли подобные утверждения?
Действительно, если судить по признакам взросления, оно происходит позже. В России, приводит данные Радаев, в 23 года никогда не состояли в браке 65% миллениалов 3С против 50% старших миллениалов и 41% реформенного поколения; не имели детей 81% против 67% соответственно. Растет доля молодых россиян, предпочитающих жить с родителями, даже если есть возможность приобрести отдельную квартиру. Во многом, считает Радаев, это связано с большей родительской опекой, изменением взаимоотношений с родителями и исчезновением традиционного конфликта с ними.
Такой же тренд наблюдается и в других странах. «Современные подростки реже гуляют и развлекаются без родителей, ходят на свидания, занимаются сексом, водят машины, работают и употребляют алкоголь <...> В 18 лет подростки ведут себя так, словно им едва исполнилось 14, а в 14 – так, словно им 10–12 лет», – пишет Твенге, оговариваясь, что в США замедление взросления началось еще в 1990-х. Доля американских миллениалов, продолжающих в 25–35 лет жить с родителями, в 1,5 раза выше, чем среди поколения Х, и почти вдвое выше, чем среди «молчаливого поколения» в том же возрасте. В 2014 г., впервые с начала наблюдений в 1880 г., жизнь с родителями стала самым распространенным типом проживания для американцев в возрасте 18–34 лет, хоть и немного, но все же обогнав жизнь с супругом или партнером (32%). В Японии еще в конце 1990-х социолог Масахиро Ямада заметил «паразитических одиночек» – работающих взрослых, предпочитающих оставаться в родительском доме.
Откладывается и выход на рынок труда: в России оплачиваемая работа в 23 года была лишь у 51% миллениалов 3С против 65% старших миллениалов. Не исключено, что многие были вынуждены отложить выход на рынок труда из-за возросшего дефицита привлекательных рабочих мест, пишет Радаев.
Переход во взрослую жизнь растягивается, завершаясь позднее, считает Радаев: «<...> многим нынешним молодым людям зачастую уже не так хочется входить во взрослый мир, т. е. принимать стратегические, обязывающие решения <...> Иногда приятно побыть взрослым ребенком». «Мы хотим, чтобы вы относились к нам как к детям, а не взрослым», – приводит Твенге слова студента, обращенные к изумленному преподавателю.
В разных странах растет NEET-группа (Not in Education, Employment, or Training) – тех кто не работает, не учится и не проходит профессиональную подготовку. Среди 20-летних российских мужчин эта доля выросла с 20% в реформенном поколении до 35% у зумеров. «Чем они заняты?» – задается Радаев вопросом и признает, что исчерпывающего ответа у него пока нет, но есть частичные: кто-то не может или не хочет попасть в университет и занимается самообразованием. Прежде доля студентов вузов росла от поколения к поколению, у младших миллениалов этот рост сильно замедлился, а когда пришли зумеры, доля студентов заметно снизилась.
Более позднее взросление вовсе не означает, что молодые люди стали безответственнее или инфантильнее, уверен Радаев, напротив, быть может, они более осознанно подходят к созданию семьи и рождению детей, учитывая экономические факторы (годы спада, сокращение числа привлекательных рабочих мест и снижение доступности жилья), рост неопределенности и расширение открывающихся перед ними возможностей, что побуждает продлить поиск.
Снизилось и культурно-нормативное давление. «Раньше девушке говорили: тебе 25 лет, а ты еще не замужем и не родила. Это было серьезное давление, – вспоминает Радаев. – Сейчас если оно и есть, то на порядки меньше. 30-летних не называют в роддомах старородящими, как было в советское время».
Твенге, как психолог, настороженно относится к медленному взрослению. Она ссылается на исследования, согласно которым системы мозга, связанные с планированием, самоконтролем и оценкой последствий, продолжают развиваться и после 20 лет. Поэтому, по ее мнению, недостаток самостоятельного опыта может затруднить формирование этих навыков. К сожалению, пишет она, «многие родители убеждены, что их дети подросткового возраста самой природой запрограммированы на принятие неправильных решений и нуждаются в постоянной, максимально продолжительной опеке».
Различные международные доклады и отчеты рисуют очень привлекательный портрет зумеров: ценят индивидуальность, не любят ярлыки, просоциальны, заботятся о правах человека и экологии, предпочитают диалог конфликту, ищут истину. Насколько это похоже на правду? «Во многом это творческие выдумки», – категоричен Радаев.
Портреты поколений, объясняет он, часто рисуются на потребу публике и клиентам, но «отдельные черты не прибиты к отдельным поколениям. Важно понять, что меняется при переходе от одного поколения к другому». Возьмем типичное суждение – «идеализм зумеров». Радаев предлагает гипотезу, переворачивающую стереотип. У старших миллениалов, взрослевших при двузначном росте доходов, политической стабильности и благоприятном рынке труда, было куда больше оснований для идеализма, чем у нынешних зумеров, рассуждает он: «Зумерам достались пандемия, санкции и СВО. Скажите на милость, с чего они будут идеалистами?»
