.png)
«Единственный способ избавиться от драконов – это иметь своего собственного», – говорил персонаж Евгения Шварца. Экономисты выразили эту мысль в виде модели гегемона. Зачем он нужен мировой экономике, что происходит с миром, лишившимся лидера, и готов ли Китай сбросить США с трона гегемона, «Экономика на слух» обсуждала с двумя выпускниками РЭШ – профессором Антверпенского университета Константином Егоровым и аспирантом Университета Боккони Александром Басовым. GURU рассказывает о самом интересном в этом выпуске.
В июле 1944 г. представители 44 стран собрались в американском городке Бреттон-Вудс, чтобы создать новую мировую финансовую систему. Итогом стало соглашение, которое определило устройство международных финансов почти на три десятилетия. Доллар был привязан к золоту, а остальные валюты – к доллару, который стал главной валютой мировой экономики. Так фактически было институционализировано экономическое лидерство США. Но зачем миру вообще понадобился лидер? Что такое гегемон, как он возникает, что дает миру и какую плату взимает за свои услуги? Ответы на эти вопросы предлагают теории, появившиеся во второй половине XX в.
Для философа-неомарксиста Иммануила Валлерстайна мировая история не была суммой историй отдельных государств. Он предложил изучать единую капиталистическую мир-систему, в которой страны связаны торговлей, движением капитала и разделением труда. Ядро этой системы специализируется на наиболее сложном производстве и контролирует финансовые потоки. Периферия поставляет сырье и дешевую рабочую силу.
В определенный момент в центре ядра может возникнуть лидер, который доминирует одновременно в трех сферах – производстве, торговле и финансах, что позволяет ему задавать правила мировой игры. Это концептуально отличает гегемона от империи, проводит границу Басов: цель империи – расширение, гегемон же (который одновременно может быть империей) устанавливает миропорядок, причем не обязательно силой. Как писала политэкономист Сьюзан Стрэндж, настоящая сила гегемона в способности не принудить играть по его правилам, а сделать их естественной средой для мировой экономики. По этим правилам страны взаимодействуют не просто с гегемоном, но и друг с другом, продолжает Басов, гегемон создает общественное благо – поддерживает общие институты, а цель империи – расширение территории и влияния, экстракция ресурсов.
Сила, конечно, тоже часто идет в ход, замечает Егоров, приводя в пример «дипломатию канонерок», с помощью которой Британия добивалась открытия рынков или выплаты долгов. По сути, продолжает он, это обеспечивало соблюдение правил игры и для других стран, заинтересованных в глобализации или надежности долговых контрактов.
Начинается гегемония, согласно Валлерстайну, с превосходства в производстве, которое постепенно приводит к доминированию в мировой торговле. Торговое лидерство, в свою очередь, создает основу для финансового превосходства: капиталы концентрируются в стране-гегемоне, а ее банки и финансовые институты начинают играть центральную роль в мире.
Эта последовательность действует и в обратном направлении. По мере того как новые технологии распространяются, гегемон утрачивает преимущество сначала в производстве, затем в торговле. Финансовое лидерство обычно сохраняется дольше всего, поэтому страна может оставаться мировым финансовым центром после того, как перестала быть наиболее эффективным производителем.
За историю капиталистической мир-системы Валлерстайн нашел трех гегемонов. Первым стали Соединенные провинции в XVII в. Небольшое государство, едва не погибшее в войнах с Францией в 1670-х (предотвратить полный разгром удалось лишь с помощью моря, разрушив дамбы), трудно представить гегемоном. Однако именно Нидерланды первыми сумели объединить преимущества в производстве, международной торговле и финансах. Через голландские порты проходила значительная часть европейской торговли. Здесь возникли крупнейшая товарная биржа и один из первых организованных рынков ценных бумаг. Основанный в 1609 г. Амстердамский обменный банк стал важнейшим финансовым институтом своего времени, а Голландская Ост-Индская компания – первой по-настоящему глобальной акционерной компанией. Наконец, это был богатейший регион мира по ВВП на душу населения.
Источник: «Как разбогател мир». Марк Кояма и Джаред Рубин, Бродберри, Гуань, Ли (2018)
От Нидерландов гегемония перешла к Великобритании, которая первой совершила промышленную революцию в XVIII–XIX вв. Британия стала самой эффективной в мире «фабрикой» и главным экспортером промышленной продукции, а Лондон – финансовым центром Европы. Через Сити перераспределялся капитал между странами, финансировалась международная торговля и поддерживалась стабильность валютной системы. Великобритания последовательно выступала за свободу международной торговли, используя при необходимости в качестве аргумента свой могучий флот.
Промышленное превосходство Великобритании было практически бесспорным. На пике лидерства страна производила от четверти до трети мировой промышленной продукции, по разным оценкам.
Постепенно стали появляться соперники. Сначала Бельгия, затем Германия и США освоили новые технологии, создали собственную современную промышленность и начали успешно конкурировать с британскими производителями. По мере утраты промышленного лидерства слабели и позиции империи в мировой торговле. При этом Лондон еще долго оставался крупнейшим финансовым центром, фунт – основной международной валютой, а Банк Англии фактически выполнял функции центрального банка системы золотого стандарта.
Окончательно она утратила свою роль гегемона в результате мировых войн. После Второй мировой войны экономический центр переместился через Атлантику, и к середине XX в. США стали крупнейшей промышленной державой, ведущей торговой экономикой и главным мировым кредитором, т. е. новым гегемоном.
Этот вопрос становится ключевым для другого мыслителя – Джованни Арриги. Центральное место в его концепции занимает цикл накопления. Каждый такой цикл проходит две стадии экспансии – материальную и финансовую. На первом этапе капитал вкладывается в основном в производство и торговлю, что закладывает основы будущего лидерства. Растет промышленность, открываются новые рынки, создаются транспортные сети, развивается международная торговля.
Со временем ситуация меняется. По мере усиления конкуренции с другими странами доходность производственных инвестиций снижается, и капитал все чаще начинает искать прибыль в финансовых операциях. Это сигнал о том, что прежняя модель начинает исчерпывать свои возможности.
Таких циклов накопления капитала Арриги нашел в истории уж не три, как Валлерстайн, а четыре. Первый связан с Генуей XVI в., а уже затем следуют Нидерланды, Великобритания и США.
Наиболее наглядным примером Арриги считает Великобританию. Во второй половине XIX в. она постепенно утрачивает промышленное превосходство, но Лондон еще долго остается главным финансовым центром мира. Ее путь повторяют США, где с 1970-х капитал смещается из области производства и торговли к финансовым операциям.
Если Валлерстайна и Арриги интересовали происхождение гегемонии и причины ее упадка, то Чарльз Киндлбергер поставил другой вопрос: что происходит с мировой экономикой, когда гегемон исчезает? Он пришел к этому вопросу, изучая причины Великой депрессии. Почему кризис оказался настолько глубоким и продолжительным? Почему мировой рынок не смог самостоятельно восстановить равновесие?
Ответ, который он предложил в книге «Мир в депрессии, 1929–1939 годы», оказался неожиданным. По мнению Киндлбергера, проблема заключалась не просто в самом кризисе, но и в отсутствии государства, способного взять на себя ответственность за мировую экономику: Великобритания уже не могла, а США еще не были готовы. В результате возник вакуум лидерства, который сегодня так и называют – «разрыв Киндлбергера». Попросту не оказалось страны, которая могла бы предложить миру «пакет услуг» гегемона:
относительно открытые международные рынки;
стабильное долгосрочное кредитование;
относительная стабильность валютных курсов;
кредитор последней инстанции;
координация макроэкономической политики.
Этого мир и ждет от гегемона: стабильности, безопасности, активной торговли. Например, «сдвиги в геополитическом доминировании тесно переплетены с подъемами и спадами глобализации <...> гегемоны значительно чаще подписывают договоры и влияют на согласованность политик других стран», пишут экономисты Фернандо Бронер, Альберто Мартин, Жозефин Мейер, Кристоф Требеш.
Выгоды от наличия гегемона могут быть настолько велики, что страна становится гегемоном не по собственной воле – ее буквально назначают, говорит Егоров. Наглядный пример – валютное доминирование. Чем больше людей, фирм и государств используют в торговле и финансовых операциях одну валюту, тем выгоднее ее использовать, объясняет Егоров. Такая валюта и номинированные в ней активы становятся «тихой гаванью»: во время кризисов многие инвесторы перекладывают средства в самый безопасный актив и чем больше спрос на такой актив, тем более безопасным он становится, приводил Егоров пример в колонке для GURU.
Можно ли измерить, сколько зарабатывает на своей непомерной привилегии гегемон? Оказывается, да, объясняет Егоров: во второй половине XX в. США в среднем каждый год зарабатывали на своих иностранных активах на 2,11% больше, чем приносили иностранцам американские активы. Но у привилегии есть и обратная сторона: во время глобальных кризисов разница меняет знак – американские активы, которыми владеют иностранцы, держатся лучше, чем зарубежные активы США. Так Америка фактически выплачивает миру страховку в трудные времена, резюмирует Егоров.
Еще одна антикризисная функция гегемона – поддерживать стабильность долларового оборота. ФРС выполнила эту роль во время мирового финансового кризиса 2008 г., когда решила выдавать центробанкам ряда стран неограниченное количество долларов через валютные свопы. Федрезерв выполнил функцию «мирового центробанка» и во время пандемии 2020 г. Когда рынки охватила паника, спрос на доллары резко вырос: компаниям, банкам и государствам по всему миру американская валюта была нужна для погашения долгов и проведения международных расчетов. И снова ФРС обеспечила мир деньгами через своп-линии и специальную программу FIMA Repo Facility (центробанки могли получать доллары под обеспечение принадлежащих им американских казначейских бумаг, вместо того чтобы продавать их на падающем рынке). На пике объем непогашенных долларовых свопов достигал $585 млрд во время мирового финансового кризиса и $450 млрд в 2020 г.
Еще одна ключевая функция США как гегемона – выпуск безопасных активов, которые при необходимости можно легко превратить в деньги. Главным таким активом стали долговые обязательства американского правительства. Они используются центральными банками как часть валютных резервов, коммерческими банками – как запас ликвидности, инвесторами – как защитный актив, а участниками финансового рынка – как обеспечение по сделкам. Доходности этих бумаг служат ориентиром для оценки стоимости других активов. Поэтому, чтобы заменить доллар как главную валюту мира, потребуется создать сопоставимый по масштабу, надежности и ликвидности рынок активов. Пока ни одной стране это не удалось.
Но любой гегемон, как и показывает теория, устает. Роберт Триффин еще в 1960-х обратил внимание на внутреннее противоречие: интересы страны, которая выпускает резервную валюту для мировой экономики, могут расходиться с потребностями мировой экономики. Сегодня у его гипотезы есть разные интерпретации. Например, одна из них звучит так: миру требуется все больше американских гособлигаций как безопасных активов, но США не могут бесконечно наращивать госдолг, не ставя под угрозу их надежность. В 2009 г. председатель Народного банка Китая Чжоу Сяочуань в духе Триффина указал, что эмитент международной резервной валюты не может одновременно преследовать свои собственные внутренние цели и обеспечивать глобальную финансовую стабильность. Вопросом, выгодно ли США быть эмитентом резервной валюты, задается и администрация США. Еще в 2023 г. Джей Ди Вэнс, тогда сенатор, а сегодня вице-президент, сравнил статус резервной валюты с углем в Аппалачах: «Это ресурсное проклятие. Он позволяет потребителям потреблять очень дешево (за счет удешевления импорта, по его мнению, благодаря «крепкой валюте». – Ред.), но снижает конкурентоспособность промышленности.»
Парадокса больше нет?
Сегодня многие экономисты считают, что со времен появления гипотезы Триффина мир изменился, замечает Егоров (например, см. здесь). Чтобы снабжать мир долларовыми активами, США вовсе не обязаны иметь постоянный дефицит текущего счета. Иностранцы могут покупать американские облигации, а американские инвесторы – одновременно вкладывать сопоставимые суммы за рубежом. Более того, международную долларовую ликвидность давно эмитирует не только сама Америка, но и глобальная финансовая система, объясняет Егоров: банки за пределами США выдают кредиты и создают долларовые депозиты, а компании и финансовые институты получают долларовое финансирование через валютные свопы и другие инструменты.
Экономисты находят разные проявления усталости гегемона. Самое очевидное – торговые войны, начатые при Дональде Трампе. Ограничение торговли и повышение импортных пошлин – это явное проявление отказа США от роли гегемона, который должен, напротив, обеспечивать свободу торговли, считает Басов.
Другое проявление нежелания США нести бремя гегемона – слова Трампа о том, что США больше не хотят быть гарантом безопасности своих союзников. «Проект Трампа совершенно антигегемонический, он абсолютно имперский», – резюмирует Басов. А давление Белого дома на ФРС, суды и другие американские институты разрушает уже сами основы гегемонии США – стабильность правил, обеспечивающих безопасность американских активов.
«Богатство наций» заключается в институтах, и не в последнюю очередь в верховенстве закона. Но Трамп попирает верховенство закона и заменяет его вымогательским режимом <...> Осознав опасность зависимости от Соединенных Штатов, многие страны уже заключают новые торговые соглашения».
Нобелевский лауреат по экономике Джозеф Стиглиц в колонке на Project Syndicate
«Похоже, мы приближаемся к новому разрыву Киндлбергера, – констатирует профессор Лондонской школы бизнеса Хелен Рей. – Существующий гегемон, по-видимому, самоуничтожается, поскольку отказывается предоставлять глобальные общественные блага, и нет явного кандидата, который мог бы занять его место».
Очевидным кандидатом кажется Китай. По промышленному производству он несомненный лидер – более 27% добавленной стоимости в обрабатывающей промышленности. На Китай приходится около 15% мирового товарного экспорта и 5% мирового экспорта услуг. Для многих государств Китай заменил США и в статусе основного торгового партнера, показали экономисты Федерального резервного банка Сент-Луиса.
Источник: Мойер и др. (2024), база данных Global Power Index (Глобальный индекс мощи).
*Глобальный индекс мощи объединяет различные экономические, военные, технологические и дипломатические показатели, чтобы измерить долю глобальной мощи, которой владеет каждая страна.
Однако достаточно ли этого, чтобы стать новым гегемоном? Из описанных выше теорий следует отрицательный ответ: гегемон должен также доминировать в финансах. А здесь Китай пока не может соперничать с США. Рынки акций и облигаций Китая хотя и вторые в мире, но даже несопоставимы с американскими. Доля юаня в мировых резервах лишь около 2% против 57% у доллара. В июне 2026 г. в операциях через SWIFT на юань пришлось только 2,38% стоимости глобальных платежей при 58,6% у доллара (исключая платежи внутри еврозоны). На валютных рынках доля доллара – почти 90% сделок, а юаня – менее 10% (данные за 2025 г.; так как в каждой сделке участвует две валюты, то сумма долей составляет 200%).
Но главный вопрос, быть может, задал бы Киндлбергер: готов ли Китай обеспечивать международные общественные блага – предоставлять мировую ликвидность, поддерживать открытую финансовую систему, сделать юань валютой, которой будут доверять правительства, центральные банки и инвесторы по всему миру? Пока ответ – нет.
Юань не является полностью свободно конвертируемой валютой. В Китае действуют ограничения на движение капитала, страна не интегрирована в мировой финансовый рынок, отмечает Рей. Для продвижения юаня в качестве мировой валюты «Китаю придется модифицировать свое контрактное право и полностью либерализовать потоки капитала, особенно отток, чтобы местные домохозяйства могли инвестировать свои крупные сбережения за рубежом, в то время как остальной мир мог бы инвестировать в Китай. Однако такое развитие событий кажется довольно отдаленной перспективой», писала заместитель управляющего Банка Франции Аньес Бенасси-Кере. Власти КНР подтверждают обоснованность скепсиса: в мае 2026 г. они провели, по данным Bloomberg, крупнейшую за десятилетия кампанию против нелицензированной трансграничной торговли ценными бумагами. И хотя полная свобода движения капитала, возможно, не является обязательным условием превращения юаня в крупную резервную валюту (этому могут способствовать огромный вес Китая в мировой торговле и сеть валютных свопов в юанях), считает крупнейший специалист по валютам Барри Эйхенгрин и соавторы, без дальнейшей либерализации юань вряд ли сможет потеснить доллар в роли доминирующей мировой валюты.
Еще более серьезным препятствием может оказаться не отсутствие свободы капитала, а отсутствие политических свобод и системы сдержек и противовесов. Каждая ведущая международная и резервная валюта за последние примерно 800 лет была валютой политической демократии или республики, показал Эйхенгрин. Это относится к США и доллару, к Великобритании и фунту, к Голландской республике и гульдену, к Венеции и дукату, к Флоренции и флорину. Китаю, где система сдержек и противовесов слабо ограничивает возможность государства произвольно менять правила, будет труднее добиться необходимого международным инвесторам доверия, считает Егоров.
Но что если мир захочет «назначить» Китай новым гегемоном и инвесторы постепенно начнут все больше вкладывать в его активы? Может ли это побудить его либерализовать не только финансовые, но и политические правила игры, чтобы воспользоваться всеми преимуществами гегемона, например возможностью дешево занимать? Не факт, что это произойдет, рассуждает Егоров, но такой сценарий не исключен: приток капитала и снижение ставок будут подталкивать Китай смягчать правила, чтобы еще больше воспользоваться преимуществами финансового центра, а это, в свою очередь, может неявно подталкивать его к демократизации. «Такое вполне можно себе представить», – заключает он.
