.png)
Есть и не толстеть остается мечтой, а вот ожирение – реальная проблема с настоящей ценой и для здоровья, и для экономики. И вот, кажется, у нас появилось решение – оземпик, вегови, тирзетта и другие препараты. В выпуске «Экономики на слух» преподаватель ВШЭ Анастасия Деева сравнила их с философским камнем нашего времени – тем самым, от которого алхимики когда-то ждали золота и вечной жизни. Метафора точна сразу в двух смыслах: и по масштабу надежд, и по тому, что настоящая цена чуда обычно выясняется позже.
Тело Линды, героини антиутопии Олдоса Хаксли, становится почти социальным ужасом, потому что в обществе нового мира старение, полнота и вообще неконтролируемая телесность вытеснены из нормы. «Что с ней такое? Почему она жирнющая такая?» – восклицали недоуменно дети, увидев ее в больнице. Означает ли появление оземпика и других препаратов на основе глюкагоноподобного пептида-1 (ГПП-1) решение старой проблемы?
Интересно, что это решение могло появиться на десятилетия раньше. Первую коммерческую попытку сделать из ГПП-1 лекарство бросили еще на рубеже 1980–1990-х. Эндокринолог Джеффри Флайер годы спустя написал, что компания, которая могла бы добиться колоссального успеха, «погибла» из-за ошибочных представлений о том, что вообще возможно в метаболической терапии.
Сейчас же сошлось сразу несколько условий.
1. Появилась молекула: тогда нативный ГПП-1 разрушался ферментом за пару минут и годился разве что для капельницы, тогда как сегодня требуется укол всего лишь раз в неделю.
2. Появилось показание: диабет лечили, эффект на аппетит замечали, но ожирение еще не считалось болезнью, с которой надо бороться, а значит, не было и рынка. А сейчас с ожирением живет 1,1 млрд человек всех возрастов (данные ВОЗ на 2024 г.), и это гигантский адресный рынок, который тянет за собой и инвестиции, и назначения.
3. И наконец, нашелся терпеливый капитал: Novo Nordisk, которая купила патенты на разработку ГПП-1 в 1992 г. и вела проект 20 лет во многом потому, что компанией владеет некоммерческий промышленный фонд, который реинвестирует прибыль в исследования, а не распределяет ее акционерам.
То есть философский камень появился не тогда, когда чудо стало возможно химически, а когда сошлись молекула, спрос и деньги.
По последним данным ВОЗ (2024 г.), уровень ожирения, который измеряется как доля взрослых с индексом массы тела (ИМТ) от 30, выходит на плато в развитых странах и растет в развивающихся. Верхушку рейтинга занимают тихоокеанские островные государства (Самоа, Тонга, Науру и др., где доля людей с ИМТ 30 и выше составляет 70–75%). В России, для сравнения, это около 18% взрослых против 41% в США, хотя некоторые российские исследования дают более высокую оценку (1, 2). Несмотря на разницу в методике, вывод общий: женщины в России полнеют заметно чаще мужчин. Например, в 2023 г. ожирение было у 21% мужчин и у 29% женщин.
Любопытно, что рынок препаратов растет куда быстрее самого ожирения. После того как оригинальный оземпик ушел с российского рынка в 2022–2023 гг., отечественные компании получили принудительные лицензии и выпустили десятки аналогов. Российский рынок препаратов от ожирения по итогам 2025 г. достиг 44,6 млрд руб. – в 2,5 раза больше, чем двумя годами ранее. Это, по мнению Деевой, объясняет и разницу в цене: в США, например, курс стоит около $1000 в месяц, а в России тот же укол в разы дешевле, около 5–6 тыс. руб., или примерно $70, и примерно в 10–15 раз дешевле, чем в той же самой Америке, которая и вывела эти препараты на рынок.
Важная деталь: спрос на препараты сконцентрирован в Москве и Петербурге, хотя в крупных городах ожирения меньше, чем в малых и в селах. Это намекает на то, что в столицах часто не только лечат болезнь, но и корректируют внешность.
Массовое похудение оказалось не только медицинским, но и научным событием – оно принесло знание, которого раньше не было. Экономисты давно спорили о «штрафе за вес» на рынке труда: правда ли, что люди с избыточным весом зарабатывают меньше и им труднее найти работу, и если да, то это плата за сниженную здоровьем производительность или за чужое предубеждение? Разделить эти механизмы было очень непросто.
Препараты на основе ГПП-1 создали условия для почти идеального естественного эксперимента: множество людей похудели быстро и по причине, не связанной с их характером или карьерой. Например, опубликованная в этом году работа Ребекки Даймонд показывает, что на снижение веса реагируют ровно те рынки, где о женщине формируется новое впечатление. У изначально одиноких вероятность вступить в брак выросла на 29 процентных пунктов, а у неработавших поднялась занятость на 27 п. п. Там же, где связь уже сложилась, не менялось ничего. Значит, немалая часть «штрафа за вес» – это не разница в продуктивности, а дискриминация на входе. Среди мужчин, правда, такой дискриминации не наблюдается.
С «премией за красоту» тоже интересно. Маркус Мобиус и Татьяна Розенблатт в работе «Почему красота имеет значение» (2006) провели эксперимент, в котором работники 15 минут решали лабиринты (задачу, которая не имеет отношения к внешности), а работодатели назначали им зарплату, видя то резюме, то фото, то слыша голос человека. Результат – красивые не решали лабиринты лучше, но получали больше. Причем премия складывалась из двух источников: большей уверенности в себе привлекательных людей и стереотипа работодателя, ждущего от них более высокой отдачи. Получается, что за впечатляющим штрафом может стоять и капитал, и биология, и предрассудок, но одно мы знаем точно: если человек похудел, штраф не исчезает автоматически – репутация «полного» тянется за ним по инерции, как эффект якоря, описанный еще Даниэлем Канеманом и Амосом Тверски в 1974 г.
Рестораны в США уже начинают адаптировать свои меню под людей, которые принимают препараты для похудения, а это примерно каждый девятый. Например, гендиректор сети ресторанов «Кава» Бретт Шульман рассказал о клиентах, которых внутри индустрии называют «большими детьми»: «Взрослые на ГПП-1 все чаще берут детские порции, так как им не нужно столько еды, как раньше». В магазинах уже появляются мини-упаковки с пометкой GLP friendly (в пер. с англ.: адаптированный для принимающих препараты ГПП-1).
Подстраивается не только еда. Продавцы одежды в США и Британии сокращают ассортимент больших размеров. H&M отказалась от 3XL и 4XL в онлайне, а американская специализированная сеть Torrid, выпускающая одежду больших размеров для женщин, закрывает более 170 магазинов. Вдобавок, по данным, на которые ссылаются «Ведомости», хотя бы один потребитель ГПП-1 есть уже примерно в 21% американских домохозяйств. То есть рынок буквально перекраивается под тела, которые становятся меньше.
Одновременно расширяется и медицинское обоснование, ведь изначально подобные пептиды были лекарством исключительно от диабета, а теперь его назначают для снижения риска инфаркта, инсульта и сердечной недостаточности и даже иногда при болезнях почек и апноэ во сне. Доля новых пользователей оземпика с диагнозом «диабет» упала с 92% в 2018 г. до 77% в 2021 г. В США препараты для снижения веса на конец 2025 г. принимали уже более 12% взрослых – при взрослом населении примерно в 270 млн это больше 30 млн человек. Чем больше мы узнаем о пользе, тем шире круг тех, кому назначение можно обосновать, и тем незаметнее граница между лечением болезни, профилактикой и обычным желанием стать худее.
Как одна таблетка способна раскачивать экономику целого государства, лучше всего показывает Дания: по оценкам ОЭСР, фарминдустрия (по сути, одна Novo Nordisk) выросла примерно до 9% ВВП страны и дала около 40% его прироста с 2019 г. Но это палка о двух концах, ведь в 2025 г. компания начала проигрывать конкуренцию, ее акции упали, рост ВВП замедлился, произошел так называемый риск Nokia.
Если вы смотрели фильм «Субстанция» (2024) или сериал Райана Мерфи «Красота» (2026), который сам Мерфи назвал комментарием к «эпохе оземпика», то знаете, какой ценой дается легкая красота в этих историях. С препаратами ГПП-1 хоть и не в такой мере, но ситуация похожая. Примерно у половины принимающих наблюдаются постоянные проблемы с ЖКТ, а медицинские обзоры сходятся в том, что после отмены вес возвращается, причем до 40% сброшенной массы может приходиться на мышцы, а не на жир. То есть, если образ жизни не изменился, удержать форму без препарата тяжело и терапия из курса превращается в потенциально пожизненную подписку. Пациент остается пациентом надолго, и именно на этом во многом держится экономика препаратов.
Есть и более тонкая неизвестность. Препарат так широко приглушает систему вознаграждения в мозге, что составляет конкуренцию специальным лекарствам от зависимостей, например, в одном из клинических испытаний семаглутид снижал потребление алкоголя почти вдвое. Но это может гасить не только лишний аппетит и зависимости: The Free Press собрала свидетельства людей, у которых вместе с тягой к еде ушел и вкус к жизни, появились «серые» будни и чувство пустоты. Это пока отдельные истории, а не результат испытаний, но именно в этом суть: долгосрочных данных еще нет, а десятки миллионов людей уже участвуют в крупнейшем постмаркетинговом эксперименте.
История фармацевтики знает много обещаний победить ожирение и много громких провалов – от «радужных таблеток» до жиросжигателей, вызывавших остановку сердца, и «сжигателя» из взрывчатки. Уверенности, что на этот раз все иначе, пока нет: слишком мало времени прошло, а часть побочных эффектов уже видна, тогда как долгосрочные последствия еще почти не известны.
И это не первый раз, когда наука предлагает чудо. Педиатр и исследователь вакцин Пол Оффит в книге «Ящик Пандоры» (2017) собрал семь историй о том, как громкие научные прорывы, встреченные как спасение, оборачивались вредом: опиоиды продавали как безопасное обезболивающее, а трансжиры – как здоровую замену животным жирам. Его вывод не в том, что наука вредна, а в том, что всегда есть неучтенные последствия и распознаем мы их обычно задним числом.
К тому же сама борьба с весом, как замечает Деева, – это бесконечная гонка: так же как после бариатрической операции (уменьшение объема желудка), у большинства пациентов часть веса со временем возвращается и «волшебная таблетка» рискует оказаться не финишем, а еще одним кругом. И чтобы понять, где на этой дистанции находится ГПП-1, нужны не месяцы, а хотя бы 10 лет наблюдений и исследований.
Так «лечим ли мы эпидемию или создаем новую»? Однозначный ответ на этот вопрос невозможен. Ожирение – это настоящая болезнь с реальной ценой для здоровья и экономики. Но эффективное «предложение» не просто удовлетворило спрос на худобу – оно его активировало и расширило, переопределив ожирение как «болезнь, которую лечат», и создав рынок, где все больше людей с нормальным весом платит за приближение к идеалу.
Кстати, эти идеалы не только женские. Параллельно набирает силу «луксмаксинг» – движение, которое подталкивает молодых мужчин к радикальным изменениям внешности и превращает тело в бесконечный проект по исправлению самого себя. Норма красоты становится все требовательнее, и все больше людей платит за приближение к ней. Например, в романтической комедии «Материалистка» (Materialists, 2025) один из героев делает операцию по удлинению ног, чтобы прибавить себе роста и увеличить свою привлекательность на «брачном рынке». Это не выдумка – такая операция на самом деле существует, просто она куда менее массовая, чем, например, ринопластика.
Философский камень обещал золото и вечную жизнь. Новые таблетки предлагают стройность в обмен на пожизненную подписку, неизвестное будущее и норму, которая превращает здоровое тело в пациента. Вопрос не в том, работают ли они (очевидно работают). Вопрос в том, для чего именно мы их используем и что вокруг них выстраиваем.
И может быть, самые интересные вопросы здесь даже не про лекарство, а про нас, про людей. Почему мы едим, когда не голодны? Что мы заедаем? Почему так хотим быть худыми, что готовы принять таблетку, о которой пока знаем далеко не все?
