.png)
.jpg)
ООН ухудшила прогноз потепления: превышение порога в 1,5 градуса уже неизбежно, и, чтобы вернуться к этому уровню, нужны беспрецедентные меры. Во сколько обойдется потепление мировой экономике, может ли Россия извлечь из него выгоду и какие меры климатической политики действительно работают? Об этом на Просветительских днях РЭШ говорили ректор РЭШ Антон Суворов, профессор Калифорнийского университета в Санта-Крузе Галина Хэйл и заместитель директора Института физики атмосферы им. А. М. Обухова РАН Александр Чернокульский. GURU собрал главное из их дискуссии.
Александр Чернокульский: Земля не раз переживала куда более резкие перемены климата, чем происходящие сегодня. Например, когда 66 млн лет назад упал Чиксулубский метеорит, средняя температура Земли, по модельным оценкам, за несколько лет снизилась более чем на 25 градусов. Но сейчас климат меняет один из видов, населяющих планету.
Глобальная температура уже выросла примерно на 1,4 градуса относительно доиндустриальных значений, а в отдельные годы потепление достигало 1,5 градуса.
Что впереди и как меняются прогнозы? «Худшие» оценки улучшились, «лучшие» – ухудшились. Диапазон сценариев, которые будут использоваться при подготовке седьмого доклада Межправительственной группы экспертов по изменению климата, сузился. Исчез самый оптимистичный сценарий, при котором потепление не превысит 1,5 градуса – цель Парижского соглашения. Но стал менее экстремальным и самый пессимистичный с потеплением на 5 градусов. Теперь предварительная оценка потепления в нем составляет около 3,5 градуса к концу века. Наиболее вероятным мне кажется потепление на 2,8–3 градуса к 2100 г. по сравнению со второй половиной XIX в. На этом потепление не закончится, поэтому новые сценарии предусматривают расчеты и до 2150 г.
(Близкие цифры в свежем докладе Программы ООН по окружающей среде (ЮНЕП). Если сохранится нынешняя политика, к концу века потепление может достичь 2,8 градуса – см. врез.)
1,5–3 градуса кажутся мелочью, особенно для жителей умеренных широт, где разница между зимой и летом может достигать 50 градусов. Но у этих цифр есть вполне ощутимые последствия. Самое заметное – ускоряющийся подъем океана. Сейчас его уровень повышается примерно на 5 мм в год против 2–3 мм в 1990-х, и к концу века уровень океана может подняться еще на несколько десятков сантиметров. Целым островным государствам и прибрежным городам-миллионникам, особенно в Юго-Восточной Азии, это грозит затоплением. Кроме того, потепление способствует усилению ураганов и тайфунов и, что важно, меняет круговорот воды. В целом на планете осадков выпадает больше, но меняется их распределение. Теплый воздух способен удерживать больше влаги, а вот испарение растет медленнее, поэтому на накопление влаги в атмосфере уходит больше времени. В результате засушливые периоды могут становиться продолжительнее, а ливни – сильнее.
Новое будущее Земли
Свежий доклад ЮНЕП оценивает, как изменится климат при разных вариантах климатической политики. Вот его главные выводы.
— Превышение порога в 1,5 градуса неизбежно. При сохранении нынешней политики потепление к концу века может достичь 2,8 градуса. Если страны выполнят все свои национальные климатические обязательства – 2,6 градуса, а если достигнут также долгосрочных целей по чистым нулевым выбросам – 2,1. Оценки хуже прошлогодних, в том числе из-за выхода США из Парижского соглашения.
— Если сделать намного больше, чем обещано, то в самом амбициозном из сценариев к середине века потеплеет на 1,7–1,8 градуса, но к 2100 г. с вероятностью около 50% удастся сбить температуру до 1,5 градуса или ниже. Для этого мировые выбросы должны сократиться на 18% к 2030 г., на 45% к 2035 г. и на 69% к 2040 г. по сравнению с 2025 г. Национальные обязательства в разы ниже: 5–8% к 2030 г. и 11–15% к 2035 г.
— Чтобы вернуться к потеплению на 1,5 градуса, без изъятия углерода не обойтись. В самом амбициозном из сценариев в течение столетия придется извлечь из атмосферы и надежно захоронить около 320 млрд т CO2, что эквивалентно мировым выбросам (на уровне 2024 г.) примерно за восемь лет. Сейчас из атмосферы изымается около 2,2 млрд т CO2 в год, и почти все это делают леса и почвы.
Галина Хэйл: Оценить ущерб от потепления в процентах мирового ВВП очень трудно (см. врез), поэтому экономисты обычно оценивают, сколько теряет мировая экономика от каждой дополнительной тонны CO2. Еще недавно это было $100–200, но эти оценки включали лишь непосредственный ущерб. Если же учесть, что мировая экономика тесно связана цепочками поставок, а частота стихийных бедствий растет, то оценки ущерба будут несопоставимо выше. Исследования последних лет дают цифру в $1000 и даже $2000. (Например, Адриен Билал и Диего Кенциг оценивают урон от дополнительной тонны CO2 в $1200 с разбросом от $400 до $2000. – Ред.)
Экономические последствия потепления можно разделить на медленные и внезапные эффекты. Медленные – это результат постепенного нагрева воздуха и поверхности океана и перераспределения осадков. Больше всего от этого страдает сельское хозяйство, поскольку главные культуры – пшеница, кукуруза, соя, рис – дают высокие урожаи лишь в узком диапазоне погодных условий. В отличие от старых сортов современные сорта малоустойчивы, и их урожайность может быстро снижаться из-за потепления.
Внезапные эффекты – это результаты ураганов, наводнений, пожаров. Они уничтожают дома, заводы, дороги и саму почву. Например, после пожаров в Северной Калифорнии в 2020 г. местное виноделие на пару лет фактически остановилось. Благосостояние людей в пострадавших районах может резко снизиться не только из-за разрушения их имущества, но и потому, что жилье в зонах риска дешевеет, а застраховать его все труднее.
Кроме того, деньги, потраченные на восстановление, – это вычет из развития, поскольку они уходят на возвращение к прежнему состоянию.
Россия разогревается примерно в 2,5 раза быстрее планеты, поскольку значительная часть страны лежит в высоких широтах, где потепление наиболее заметно, а суша нагревается быстрее океана. Иногда можно услышать мнение, что изменение климата скажется на нашей экономике не так болезненно, как на многих других, а то и положительно, говорит Антон Суворов.
Действительно, потепление в теории может снизить расходы на отопление, упростить судоходство в Арктике, расширить зону земледелия, ускорить рост северных лесов. Оптимистичный вывод давали классические глобальные модели, включая модель нобелевского лауреата Уильяма Нордхауса, говорит Чернокульский, но их оценки он считает заниженными, поскольку недоучитывается специфический для нашей страны риск – таяние вечной мерзлоты, занимающей 65% России. И хотя там проживает небольшая часть населения, таяние чревато разрушением важной для всей страны инфраструктуры.
Югу же страны грозят жара и засухи. Получается, что суммарно осадков по России становится больше, но в главных сельскохозяйственных регионах – меньше, отмечает Чернокульский. При этом, хотя климат на севере вроде бы уже подходит для земледелия, почвы там слишком бедные для эффективного сельского хозяйства.
Чаще случаются пожары: только в Сибири за 1999–2019 гг. огонь охватил более 200 млн га лесов, степей и других природных территорий. Чернокульский называет несколько причин: «Рост концентрации CO2 работает как удобрение: растения становятся пышнее и выше, горючего материала больше. Удлиняются периоды без дождей. На севере заметно чаще бьют молнии. В итоге выгорают огромные площади, а в атмосферу возвращается много CO2».
Извлечь выгоды из потепления можно, но только если активно приспосабливаться к изменениям, отмечает Чернокульский: «Мы же пока не научились проактивно адаптироваться даже к положительным моментам, не говоря об отрицательных. Разве что реактивно, наверное, что-то умеем делать». Если же не начать активно приспосабливаться, то к 2030 г. потери, согласно оценкам, составят 1–2% ВВП, заключает он. Но готовность страны к активной климатической политике зависит от отношения людей к потеплению и их согласия понести издержки уже сегодня, чтобы решить проблему будущих поколений. И как показывают исследования, в целом люди все больше готовы помочь своим потомкам.
Экономисты Антуан Дешелепретр, Стефани Станчева и их соавторы опросили больше 40 000 человек в 20 странах, на которые приходится около 72% мировых выбросов CO2, об отношении к изменению климата и борьбе с потеплением.
Люди признают, что климат меняется: в каждой стране не менее 75% опрошенных считают это важной проблемой и почти столько же согласны, что их страна должна бороться с потеплением. На людей действуют рассказывающие о проблеме материалы. Видео о последствиях потепления усиливало тревогу и помогало лучше разобраться в происходящем. Оно даже подталкивало к личным действиям: например, участники исследования начинали охотнее жертвовать часть возможного выигрыша на восстановление лесов. Сложнее с отношением к государственной климатической политике – оно почти не менялось. Но если объяснить, как устроены конкретные меры, кто от них выигрывает или проигрывает, то люди начинают больше их поддерживать.
Россия в выборку исследователей не попала, и профессора РЭШ Антон Суворов и Герхард Тевс решили заполнить этот пробел.
Антон Суворов: Мы взяли международную методику Дешелепретра и соавторов, но добавили несколько собственных вопросов и новых вариантов экспериментального воздействия.
Первый результат: хотя Россия северная страна и сильно зависит от экспорта энергоносителей, по отношению к климатической повестке мы не так уж отличаемся от других стран. Жители России несколько более скептичны, чем большинство участников международного исследования, но не главные скептики. Реальность и рукотворность климатических изменений признают 54% российских респондентов, во Франции – 57%, и эта разница статистически незначима. С тем, что России следует бороться с изменением климата, согласны 74%. Это мало, но все же больше, чем в США (на последнем месте в международном исследовании с 73%).
На ролик о физических последствиях изменения климата российские респонденты отреагировали примерно так же, как средний участник международного исследования. Они чаще признавали, что климат действительно меняется и виноват в этом человек. Но отличалась реакция на ролик о стандартных мерах экономической политики: налоге на выбросы с выплатами населению, запрете автомобилей с двигателями внутреннего сгорания, вложениях в зеленые технологии. Как ни странно, на него респонденты отреагировали скорее негативно: они снизили готовность что-то менять в своей жизни – меньше ездить на машине и летать на самолете, меньше отапливать жилье, реже есть говядину и т. д. Это был неожиданный результат. Возможно, дело в том, что ролик показал издержки, но не убедил в действенности мер, или показал, что государство берет на себя ответственность за решение проблемы.
Еще один результат уникален для нашего исследования. Трем группам участников мы показывали разные выдержки из указа президента о Климатической доктрине. Сильнее всего подействовала выдержка о национальной цели – к 2030 г. ограничить выбросы 70% от уровня 1990 г. Ознакомление с ней заметно повышало готовность бороться с изменением климата. То есть простой шаг – авторитетно сказать, что с потеплением нужно бороться, – находит отклик. У меня двойственное отношение к этому результату. В моменте это действительно может работать. Но чтобы заложить фундамент долгосрочной поддержки климатической повестки, нужно объяснять природу проблемы с научной точки зрения и добиваться от людей не просто согласия, но и понимания.
Мы отдельно смотрели на регионы, богатые нефтью, газом и другими ресурсами, прежде всего Сибирь и Дальний Восток. В среднем по стране реальность и рукотворность изменения климата признают 54% участников, а в этих регионах – лишь 37%. Это согласуется с другими исследованиями: если твоя жизнь зависит от того, чтобы энергопереход шел не слишком быстро, ты будешь относиться к климатической повестке скептичнее. Не случайно эпиграфом к статье мы взяли слова Эптона Синклера: трудно добиться, чтобы человек что-то понял, если его зарплата зависит от того, чтобы он этого не понимал.
Наконец, на готовность действовать влияет и то, что люди думают о других. Большое международное исследование Питера Андре и соавторов 2024 г. (охватило почти 130 000 человек в 125 странах) показало, что люди, по крайней мере на словах, проявляют немало доброй воли, но не верят, что она есть у других.
Галина Хэйл: Я и мои коллеги изучали опросы американского агентства по чрезвычайным ситуациям FEMA, которое каждый год спрашивает людей, как они готовятся к бедствиям. Люди в целом понимают, что климатические риски растут. Причем бедные и богатые примерно одинаково представляют, что происходит и как это может на них сказаться.
Но дальше возникает вопрос, что делать. И вот тут проявляется роль дохода. У кого нет денег, нет и возможности что-то сделать. Эти люди не могут переехать или перестроить дом, чаще всего арендованный, не могут приобрести дополнительную страховку или отложить деньги на черный день. Богатые же могут купить дом в более безопасном месте, поднять его на сваи, застраховаться.
Разрыв между бедными и богатыми из-за все более частых стихийных бедствий растет. Исследование Джунии Хауэлл и Джеймса Эллиотта показало, что после крупных бедствий домовладельцы в среднем становятся богаче, а арендаторы беднеют.
Похожая история с информацией. В эксперименте в индийском штате Телангана фермерам заранее сообщали прогноз начала муссона. Казалось бы, это чрезвычайно полезная информация. Но чем она может помочь тем, у кого нет возможности отреагировать? Получается, разрыв между богатыми и бедными растет, если не помочь тем, кто не в силах защититься от стихии.
Поэтому результаты, о которых рассказал Антон, меня совсем не удивили. Мы видим похожее в Калифорнии. Когда правительство принимает какие-то климатические меры, люди со средним и высоким доходом тоже начинают действовать: и сокращать выбросы, и приспосабливаться. А люди с низким доходом скорее перекладывают это на государство: зачем что-то делать, если обо мне уже позаботились.
Отдельная история – государственные меры в форме налоговых льгот. Когда я ставила солнечные панели, мне полагался федеральный налоговый вычет в 30% от их стоимости (с 2026 г. его отменили). Но бедные почти не платят подоходный налог, поэтому вычет им ничего не дает. Да и дом чаще всего им не принадлежит. Другой пример – программы поддержки покупки электровелосипедов, по которым малоимущим дают скидку побольше. Но если электровелосипед стоит $2000–3000, то, скорее всего, бедная семья найдет этим деньгам другое применение.
Галина Хэйл: Уже десятилетия экономисты говорят об эффективности налога на выбросы парниковых газов. Но возникает вопрос ставки. Честный налог должен отражать реальный ущерб человечеству, т. е. составлять до $2000 за тонну, что политически невозможно ни в одной стране.
Хорошо работает схема в Европе. С одной стороны, в ряде стран действует национальный налог на выбросы углерода, при этом ставки различаются от символических 0,09 евро за тонну в Польше до 146,23 евро в Норвегии, а в среднем 53,63 евро (на 1 апреля 2026 г.). С другой – действует европейская система торговли квотами на выбросы между предприятиями.
Прелесть схемы в том, что потолок выбросов можно снижать. И если компания знает, что в следующем году квота будет уменьшена, то оказывается перед выбором: докупать квоты, переходить на чистые технологии или сокращать производство. Цифры свидетельствуют, что бизнес готов вкладывать в чистые технологии. По данным Еврокомиссии, выбросы в охваченных системой секторах сейчас примерно на 50% ниже уровня 2005 г., когда система заработала. Конечно, возникает вопрос: выбросы упали благодаря более чистым технологиям или потому, что самое грязное производство было вынесено за пределы ЕС? Исследования показывают, что такой «утечки» почти нет.
Дополнительный стимул для зеленых инвестиций – Механизм трансграничного углеродного регулирования (CBAM), который полностью заработал с 2026 г. Импортеры цемента, стали, алюминия, удобрений, электроэнергии и водорода должны оплачивать выбросы, связанные с производством этих товаров, по цене, привязанной к европейской цене квот (первые сертификаты будут продаваться с февраля 2027 г.). Так что, если компания решит вынести самую грязную часть производства за пределы ЕС, платить за выбросы все равно придется.
Есть и примеры сработавших финансовых ограничений. В 2016 г. тогдашний страховой комиссар Калифорнии Дэйв Джонс попросил страховые компании, работающие в штате, избавиться от вложений в энергетический уголь и обязал их раскрывать инвестиции в нефть, газ и уголь. Его логика: если экономика отказывается от ископаемого топлива, то такие активы могут обесцениться. Его поддержал страховой комиссар штата Вашингтон.
Более сложная история – с банками. Лет 15 назад казалось, что если убедить банки и инвесторов, что вкладывать в грязные отрасли рискованно, то деньги пойдут в чистые. Я и мои соавторы проверили, изменили ли банки по всему миру отраслевую структуру кредитов в связи с тем, что присоединились к международным климатическим инициативам. Оказалось, нет. В среднем кредитные портфели банков за последнее десятилетие действительно стали «зеленее», но одинаково как у тех, кто давал обещания, так и у тех, кто этого не делал. В новой работе мы посмотрели, что происходит уже внутри отраслей: переходят ли деньги от более грязных компаний к более чистым. Оказалось, что в США банковское кредитование скорее тормозило переход, а в Европе скорее помогало. В Дании, например, заметно смещение кредитов к более чистым компаниям. Но в основном потому, что такие компании растут, а банки просто следуют за ними. Свидетельств того, что банки сами подталкивают компании к переходу, мы не нашли.
Большие надежды возлагались на зеленые облигации. Евросоюз разработал целый классификатор, какие облигации можно считать зелеными. Поначалу такие деньги действительно обходились дешевле – ставки были немного ниже. Но сейчас они почти сравнялись с обычными. Проследить, на что компания потратила деньги от зеленой облигации, очень трудно, а соблазн назвать облигацию зеленой, чтобы занять подешевле, велик.
В США, где регулирования почти нет, лишь 2% привлеченных денег пошли на проекты с действительно новыми для эмитентов экологическими характеристиками, показала выборка одного из исследований. Остальные средства направлялись на рефинансирование долгов, продолжение уже начатых проектов или проекты, которые компании и так осуществили бы. Причем инвесторы практически не различали облигации по тому, какой дополнительный экологический эффект давали финансируемые проекты. Без серьезного аудита и государственного регулирования, по-моему, они не могут быть эффективными.
Парижское соглашение, принятое в 2015 г., ставит целью удержать потепление «намного ниже» 2 градусов по сравнению с доиндустриальным уровнем и стремиться к 1,5 градуса. В отличие от Киотского протокола (см. врез) обязательства есть у всех стран, но каждая определяет их сама. Наказания за их невыполнение не предусмотрено. Россия присоединилась к соглашению в 2019 г. США выходили из него дважды, и оба раза – при Дональде Трампе.
Сработало ли соглашение? Накануне его заключения исследовательская группа Climate Action Tracker оценивала, что политика правительств приведет к потеплению на 3,6 градуса к 2100 г. Сейчас оценка ЮНЕП – 2,8 градуса, а при выполнении всех обещаний – 2,6.
Меры – международные и национальные – работают, считают авторы доклада ЮНЕП, разобравшие больше 220 оценок конкретных инструментов. Меры в электроэнергетике снижали выбросы в среднем на 9%, рыночные инструменты (торговля квотами и налоги на углерод) – на 5–13%. Мощности возобновляемой энергетики со времени Парижского соглашения росли втрое быстрее, чем ожидалось, а солнечной – в 7 раз. Но успехи сосредоточены в отдельных отраслях и странах (например, это Китай), а по остальным показателям мир движется в обратную сторону. «Если бы не добровольные обязательства стран, потепление шло бы по более неблагоприятной траектории: выбросы росли бы быстрее, – говорит Чернокульский. – Но они все равно растут. В отдельных странах видны признаки выхода на плато, кое-где даже небольшое снижение, но в целом по миру мы каждый год выбрасываем все больше».
Чем дальше, тем больше переговоры сводятся к деньгам. Крупные экономики не готовы, чтобы кто-то извне указывал им, сколько выбрасывать, зато могут помогать финансово бедным странам. Обещание выделять $100 млрд в год на климатические цели к 2020 г. они выполнили с опозданием на два года: в 2022 г. набралось $116 млрд. В 2024 г. на встрече в Баку планку подняли: развитые страны должны выделять не менее $300 млрд в год к 2035 г. за счет государственных средств и привлеченных с их помощью частных инвестиций. Кроме того, участники договорились стремиться к увеличению общего климатического финансирования развивающихся стран из всех источников до $1,3 трлн в год.
Главный спор – на что эти деньги тратить. Большая часть помощи идет на сокращение выбросов, ведь от этого выигрывают все, включая страны-доноры. На приспособление к потеплению в 2024 г. пришлось лишь $34,7 млрд из предоставленного развитыми странами финансирования. Бедные страны возражают – планету нагрели прежде всего богатые, им же деньги нужны, чтобы защитить людей от последствий потепления: на воду, здравоохранение, защиту от наводнений. «Сильнее всего изменение климата ощущают не те страны, которые разбогатели, нагрев планету, а страны ближе к экватору, – говорит Хэйл. – Давать этим странам деньги на приспособление правильно, тем более что выбросы у самых бедных стран и так очень низкие».
Но у приспособления есть предел. «К какому-то уровню потепления мы можем приспособиться, к какому-то – уже нет, и для каждой отрасли, каждой страны, каждого климатического воздействия ответ свой», – объясняет Чернокульский. «При какой-то температуре начинают гореть амазонские леса, активно тает вечная мерзлота и выбрасывает в атмосферу метан, – добавляет Хэйл. – После этого наши возможности повлиять на климат сильно сокращаются. Поэтому нужно сделать все, чтобы не дойти до этих переломных точек».
В ноябре 2025 г. на климатической конференции ООН в бразильском Белене страны договорились стремиться к утроению финансирования адаптации к потеплению к 2035 г. Следующий раунд переговоров пройдет 9–20 ноября 2026 г. в Анталье. Там странам вновь предстоит решать, как превратить климатические обязательства в реальные действия – и кто за них заплатит.
