.png)
Экономика считается наукой о деньгах. На самом деле это наука о выборе в условиях ограниченных ресурсов. Поэтому экономические исследования и фильмы часто говорят об общих проблемах: первые рассказывают о них с помощью моделей и формул, вторые – через конфликт, характер и сюжет. О том, как кино учит экономике, рассказывает выпускница РЭШ, аспирантка Университета Манчестера и ведущая «Экономики на слух» Мария Плахтиева. На ее «полке» фильмы о ключевой проблеме экономики – координации: почему людям так трудно договориться и действовать сообща, даже когда выигрыш очевиден.
Случалось ли вам, читая очередной экономический нон-фикшн (а может, и академическое исследование) или слушая экономиста, ловить себя на мысли: где-то я это уже видел, но далеко за пределами экономики. У меня такое ощущение возникает очень часто. Например, когда я слушаю подкасты или сама готовлюсь к записи «Экономики на слух», мне кажется, что обсуждаемый вопрос я уже встречала. В современных сериалах.
Что делать, если на Земле остался всего один, самый последний горбатый кит? Чьи интересы важнее – семьи или социума? Как общество фиксирует дискриминацию, а неравенство мешает бороться с глобальным потеплением? Каким образом во время кризиса координировать действия самых разных людей, политиков и бизнесов? Что происходит с людьми, когда нехватка ресурсов резко растет? И почему мораль приносится в жертву дефициту?
Эти вопросы в равной степени можно встретить и в исследованиях маститых профессоров, и в популярных фильмах. Предмет у них общий – наше поведение в мире, где желания почти всегда больше возможностей. Не случайно экономисты ищут иллюстрации своим моделям в кино (и литературе) и даже посвящают им статьи. А некоторые фильмы можно назвать настоящими путеводителями по экономической теории – от «Кин-дза-дза» и «Дюны» (про них читайте здесь и здесь) до детского мультфильма «Райя и последний дракон».
Пожалуй, один из самых неоднозначных, но чрезвычайно актуальных сериалов – научно-фантастическаяантология «Экстраполяции». На жизнь на Земле в 2037–2070 гг. Скотт Бёрнс предлагает взглянуть глазами политиков, ученых, бизнесменов, обычных семей и горожан. И если обычно прогнозы строить непросто, то показанное в этом фильме будущее предсказать совсем нетрудно – мы неизбежно окажемся в нем, если не решим проблемы потепления и неравенства. Ведь прямо сейчас вся Европа и Великобритания «умирает» от аномальной жары. Экономисты назвали бы это инерционным сценарием: каким окажется будущее, если не начать менять настоящее.
Пока это получается плохо. И дело не только в высокой цене необходимых изменений – нужно повышать налоги, сокращать производства, меньше ездить на машинах, – но и в том, как эта цена распределяется.
Климатический кризис – это почти учебный пример внешнего эффекта, или экстерналий. Выгоды от выбросов получают одни, страдают другие, а издержки их сокращения ложатся часто на третьих. Поэтому людям, компаниям и государствам так трудно договориться: каждый заинтересован, чтобы за переход к более чистой модели развития заплатил кто-то другой. На языке экономистов это именуется проблемой безбилетника.
Эту логику еще в 1960-х описал Мансур Олсон в «Логике коллективного действия». Большие группы, показал он, часто не способны сами добиться общего блага: чем группа больше, тем слабее стимул отдельного участника платить за результат, которым смогут пользоваться все. Климатическая политика устроена именно так и даже сложнее: платить нужно сегодня, а часть выгод достанется будущим поколениям, которые не участвуют в этом коллективном решении. И эта логика очень часто перевешивает важность первоначальной проблемы, которую нужно решать здесь и сейчас, чтобы сохранить мир будущего.
Но коллективное действие не безнадежно: правильные стимулы могут побудить людей вместе решать общую проблему. Современный пример такого решения – концепция «климатических клубов» нобелевского лауреата Уильяма Нордхауса: страны-участницы договариваются о совместной политике, например о цене на углерод, а для неучастников вводят торговые ограничения. Иными словами, безбилетника пытаются заставить оплатить проезд. Другой нобелевский лауреат – Элинор Остром показала, что сообщества способны управлять общими ресурсами, если есть понятные правила, доверие, контроль за их соблюдением и санкции для нарушителей.
В мире «Экстраполяций» эти механизмы не срабатывают: институты не успевают решить проблему, а индивидуально рациональные решения складываются в коллективную катастрофу. Поэтому сериал ценен не тем, что точно предсказывает будущее, а тем, что показывает цену бездействия.
Если «Экстраполяции» – это история о долгосрочных последствиях провала координации, то сериал 2022 г. «Пять дней после катастрофы» показывает кризис здесь и сейчас. Фильм Джона Ридли и Карлтона Кьюза рассказывает о реальных событиях. Во время урагана «Катрина» в августе 2005 г. больница «Мемориал» в Новом Орлеане оказывается отрезанной от внешнего мира. Генераторы отказали, еда, вода и лекарства стремительно заканчиваются, город захватывают банды мародеров, а эвакуация никак не начнется. Пять дней после катастрофы становятся настоящим вызовом для врачей. И это почти учебный пример экономики, где дефицит постоянно растет, те самые компромиссы (trade-offs) в экономических моделях. Их задача – показать, как же действуют реальные люди. В сериале врачи пытаются спасти как можно больше жизней, выбирая тех, кому еще можно помочь, каждый пациент старается максимизировать свои шансы на выживание, а страховые компании пытаются минимизировать собственные риски и затраты. И это показывает, что в условиях острого дефицита выбор редко бывает между хорошим и плохим – чаще между плохим и еще худшим.
Другой сериал о координации – «Связь» 2023 г. Великобритания и Франция пытаются предотвратить серию кибератак, которые угрожают затопить Лондон и парализовать часть европейской инфраструктуры. На поверхности это шпионская драма, но для экономиста это история о взаимозависимой безопасности и эффективности.
Современная инфраструктура устроена как цепочка: энергетика, транспорт, связь, платежи, водоснабжение, цифровые системы управления. Пока все работает, эта взаимосвязанность повышает эффективность. Но в кризис она превращается в уязвимость: сбой в одном звене может запустить последствия далеко за пределами первоначальной атаки.
Что определяет прочность цепи? Ее самое слабое звено – система защищена настолько, насколько защищен ее самый уязвимый элемент. Государство, спецслужбы, частные подрядчики, операторы инфраструктуры и международные партнеры могут бесконечно вкладывать в защиту, а преступники нанесут удар туда, где защита слабее всего.
Эту логику нобелевский лауреат Майкл Кремер описал в O-ring theory. В сложных производственных системах ошибки не просто складываются, а могут обесценивать весь результат: если критически важная операция выполнена плохо, качество остальных уже не спасает итоговый продукт. В таких системах особенно велика цена слабого звена – одного незащищенного сервера, плохо настроенного протокола, подрядчика, который не соблюдает стандарт, или ведомства, которое вовремя не передало информацию.
И «Связь» – это как раз наглядная иллюстрация. Ее можно смотреть не только как сериал о хакерах и спецслужбах, но и как историю о цене слабого звена и плохой координации. Каждый участник цепи зависит от действий других, но не всегда имеет достаточно стимулов инвестировать в защиту самому или делиться всей информацией с другими агентами.
Чем сложнее система, тем выше шанс, что локальный сбой станет глобальным шоком. Это вопрос не только безопасности, но и экономики в целом. Кризис ковида показал это наглядно (о чем мы рассказали в фильме об уроках пандемии) – в мировой экономике, в которой производство разнесено между разными странами, сбой в одном звене привел к короткому замыканию всей цепи, особенно если выпадает незаменимый товар, такой как самые современные чипы. Другой, более свежий, пример – нефтяной рынок и конфликт на Ближнем Востоке. Производство нефти распределено, но блокада Ормузского пролива, через который проходит около 20% мировых потоков нефти, грозила серьезным кризисом многим экономикам.
В каждом из описанных выше сериалов координация обеспечивается в том числе с помощью государственных институтов. И чем риски выше, тем важнее вмешательство государства. Но что если риски оказываются запредельно высоки, а контроль государства ослабевает? Тогда расширяется пространство для теневых рынков (об этом – в «Рынки вне закона», про торговлю наркотиками, оружием, людьми и органами).
Логику рынков вне закона государства, но не без своих законов хорошо показывает британский сериал 2024 г. «День Шакала». На поверхности это история о наемном убийце и международной охоте за ним. Экономически же сериал – это четкая (пусть и без формул) модель рынка, где формальные институты не защищают контракт, потому что сама сделка незаконна. Цены на таком рынке высокие не только потому, что риски большие и ограничено предложение, но и потому, что велика плата за доверие, репутацию, информацию, способность выполнить сделку. Можно возразить: на легальных рынках все эти издержки тоже зашиты в цену контракта. Это так, но есть большое отличие: там, где есть государство, значительная часть этих издержек перекладывается на него. Вне закона их несут только участники рынка, поэтому их доля в «себестоимости» заказного убийства несопоставимо выше, чем в себестоимости стройки или проведения сложного академического исследования. Это плата за отсутствие закона. И это показывает, насколько в итоге государство (которому мы платим налоги, которое наказывает нас, обременяет многочисленными правилами) в итоге снижает наши издержки.
Но что если рынок легальный, а государство на нем не справляется со своей работой? Тогда его функции может взять на себя тот же криминал, как это происходило в России в 1990-х и как это происходит в целых регионах Мексики и других стран Латинской Америки или Африки (об их экономиках – в двух наших видео, а о механизмах криминала – в выпуске «Экономики на слух»). Иными словами, место закона пусто не бывает. А если рынка нет, то криминал – подобно «невидимой руке» – может его создать.
Еще один пример такого рынка – торговля органами. Она запрещена почти во всех странах, но там, где спрос критически высок, а предложение ограничено, появляются теневые механизмы распределения. Российский сериал 2025 г. «Хирург», снятый в жанре криминальной драмы Ильей Ермоловым, повествует о расследовании нелегальной трансплантации органов в престижной клинике.
По данным ВОЗ за 2024 г., ежегодно в мире проводится более 150 000 трансплантаций цельных органов, но это едва ли покрывает 10% глобальных потребностей. Дефицит порождает очереди – ждать спасения можно годами. Государства пытаются решить это разными путями. В России, например, действует «презумпция согласия» на посмертное донорство органов и если человек не выразил своего отказа при жизни, то после смерти он автоматически становится кандидатом на донорство органов. Но заменить рынок оно не может даже здесь.
На обычных рынках функцию координации выполняет цена. Если при текущей цене спрос превышает предложение, цена начинает расти. Более высокая цена отсеивает часть спроса и одновременно побуждает производителей увеличить предложение. В результате рынок движется к равновесию.
Рынок трансплантации уникален. Предложение органов ограничено не только природой, но и законом, медицинской совместимостью, инфраструктурой и этическим запретом превращать тело в товар. На легальном рынке «невидимая рука» без своего ключевого инструмента, цена, бессильна, поэтому она создаст параллельный, нелегальный рынок, где цена будет – и далеко не маленькая.
Поэтому особенно остро возникает задача дизайна рынка: если нельзя распределять органы по цене, нужен специальный механизм координации. Один из самых известных примеров – работа нобелевского лауреата Элвина Рота и соавторов по обмену донорскими почками между несовместимыми парами пациент – донор. Очередь здесь – не просто список ожидания, а механизм распределения: он учитывает совместимость, срочность, шансы на успех операции, время ожидания, качество органа и другие медицинские критерии. Чем хуже этот механизм справляется с дефицитом, тем больше пространства для коррупции, посредников и криминальной ренты.
В этом смысле «Хирург» показывает не только преступление, но и провал легального механизма распределения. Когда у одних есть деньги и спрос на товар, в котором другие остро нуждаются, между сторонами возникнут посредники, превращающие очередь, болезнь и бедность в источник прибыли. Так рождается черный рынок – в данном случае органов.
Завершает эту подборку один из самых ярких фильмов о человеческом выборе, одновременно показывающий одну из самых точных его моделей. «Два дня, одна ночь» (2014) режиссеров Жан-Пьера и Люка Дарденнов (да, не сериал) совершенно точно может быть иллюстрацией к учебникам по микроэкономике.
В основе истории – заурядная ситуация непростого выбора: работникам небольшого предприятия предлагают сохранить премию в 1000 евро, если одна из их коллег потеряет работу. Сандра, вернувшаяся после болезни, получает два дня и одну ночь, чтобы обойти коллег и убедить их сделать выбор в ее пользу. Цена морального выбора кажется унизительно небольшой, даже если живешь от зарплаты до зарплаты. И тем страшнее выглядит ситуация, показывающая уязвимость современного общества, в котором людям приходится продавать мораль по такой смехотворной цене. Система сталкивает не добро и зло, а одну уязвимость с другой. Фильм исследует природу человеческой эмпатии и солидарности и ставит вопрос о том, как экономические стимулы сталкиваются с моральным выбором.
Но экономист увидит здесь еще и пример из теории игр: каждый участник принимает решение, учитывая не только собственную выгоду и издержки, но и возможные действия других. Личный голос за Сандру сам по себе ничего не стоит, если большинство все равно выберет премию. Но если таких голосов окажется достаточно много, моральное решение превращается в материальную потерю для всех. Поэтому люди голосуют не только «за» или «против» Сандры – они пытаются угадать, кто из коллег готов поступить так же.
Экономика изучает поведение людей в условиях ограничений и ограниченных ресурсов. Что, например, выбрать в кризис – снизить налоги или увеличить расходы? Как понять, какой будет реакция населения и бизнеса: положат деньги на счета или пустят в оборот? Хорошее кино делает почти то же самое – только вместо моделей показывает людей, которым приходится выбирать под давлением времени, риска, дефицита, неравенства и неопределенности. И именно такие фильмы напоминают: экономические модели сильны, пока помогают лучше понять жизнь. А если они слишком отрываются от нее, то начинают звучать так же неубедительно, как плохое произведение.
Что послушать, почитать и посмотреть:
— Выпуски «Экономики на слух» о том, почему же люди не готовы чем-то пожертвовать ради борьбы с потеплением, о кибербезопасности, власти банд и гендерном неравенстве
— Фильмы РЭШ про экономики Латинской Америки и Африки, пандемию ковида и криминальные рынки
— Необычный тест: попробуйте угадать фильм по экономической теории, отраженной в нем
— Редкий выпуск «Экономики на слух» – не про экономику, а про кино
