.png)
Российские дворяне охотились не только за сердцем и приданым аристократок, но и за их голосами. Они могли обеспечить победу на местных выборах, и женщины – от провинциальных помещиц до вдовы Пушкина – умело этим пользовались, чтобы усилить свое влияние в обществе, рассказывает в колонке для GURU экономический историк, профессор Болонского университета Елена Корчмина.
Русский писатель Василий Селиванов в романе начала 1860-х рассказывал, как «партийные вожаки и их верные сторонники» обхаживали «каждую доступную помещицу-землевладелицу, обычно пожилую деву или вдову», чтобы заручиться ее поддержкой на выборах. Десятилетиями ранее на другом конце света, в Нью-Джерси, партийные газеты обвиняли оппонентов в мобилизации «избирательниц в юбках», которых будто бы свозили к урнам в каретах. Разные страны, разные языки, разные политические и культурные традиции. Но описания поразительно схожи. Совпадение не случайно. Оно порождено комбинацией общих условий: имущественный, а не гендерный ценз и конкурентные выборы, для победы на которых важен каждый голос.
Российская империя воспринимается как символ централизованного самодержавия и жесткой вертикали, в которой центр управляет провинцией, десантируя там назначенных губернаторов, а те, в свою очередь, назначают местных чиновников. Но реальность очень отличалась от этого стереотипа: значительная часть местных официальных лиц избиралась – полицейские исправники, судебные заседатели и судьи, предводители дворянства.
По данным 1809 г., более половины (51,6%) всех административных должностей в империи замещалось через выборы, а на уровне уезда – 58,2%. Это неудивительно: управлять колоссальной империей, не делегируя полномочия на места, было невозможно – для этого физически не хватало управленцев. Как писал историк Стивен Величенко, характер царской системы состоял «не в ее масштабности или патологиях, а в ее малочисленности». Только в одной Московской губернии было свыше 50 разных выборных должностей.
Что действительно может удивить, так это то, что в империи, считавшейся патриархальной и политически отсталой, в избрании органов власти активное участие принимали женщины. Архивы, мемуары, статистика, официальные доклады наглядно доказывают: в социальной системе деспотичной России дворянки обладали значительно большей имущественной самостоятельностью, чем женщины в Западной Европе, что объясняло и их политическую роль. (О том, как с усложнением экономики женщины теряют влияние и как сказалось на правах дворянок в России Просвещение, – в «Экономике на слух» с Еленой Корчминой. – Ред.)
Правовая основа политических прав дворянок формировалась постепенно, начиная с манифеста Екатерины II 1766 г. о выборах в Уложенную комиссию. Позже они неоднократно подтверждались в различных актах. Что не менее важно – норма активно применялась, женщины знали свои права и пользовались ими. Не случайно англичанка Марта Уилмот, путешествовавшая по России в начале XIX в., отмечала «поразительную независимость» русских женщин, казавшуюся ей парадоксальной «посреди деспотического правления».
Почему же в деспотичной России у женщины были такие политические права? Дело в правах имущественных: женщина распоряжалась своим состоянием свободно, ей не требовалось для этого согласия мужа. При этом женщины управляли своими активами часто еще и весьма эффективно. А потому могли быть богаче и мужа, и детей, унаследовавших после смерти отца его имущество. Неслучайно в «Бесах» Варвара Петровна, обладающая огромным влиянием в губернском обществе, говорит про сына: «Богата я, а не он».
Об участии женщин в выборах цифры свидетельствуют вполне наглядно. На выборах депутатов Уложенной комиссии 1766–1767 гг. доля женщин по девяти уездам колебалась от 5,4% в Данкове до 27% в Козельске, а в среднем по губерниям была 15–20%. В Калужской губернии в 1859 г. из 463 человек с правом голоса 63 были женщинами – 13,6%, причем в городах доля варьировалась от нуля до 36%. В Рязанской губернии она была даже выше: среди имевших право участвовать в выборах в Раненбургском уезде (1834) – 46% и в Сапожковском уезде (1841) – 40%, заметно больше типичных московских показателей.
Порой именно «души» жен открывали мужьям дорогу к голосованию. Показательный пример: Федор Бердников получил право голоса в 1832 г. благодаря собственности жены, но к следующим выборам жена успела передать ему часть крепостных, и он смог участвовать уже независимо.
Конечно, о полном равенстве мужчин и женщин речи не шло. Женщины не могли избираться, да и их право распорядиться своим голосом понемногу сужалось. На выборах депутатов Уложенной комиссии дворянки могли присылать письменные заявления, указывая, какого кандидата поддерживают. Иными словами, голосовали заочно, но самостоятельно. Некоторое время эти правила продолжали действовать, но в XIX в. изменились: дворянки должны были передавать свой голос мужчине, оформив на него доверенность. Важно, что в ней не указывалось, за кого дворянка уполномочивает голосовать, и формально такой уполномоченный мог отдать ее голос за кого заблагорассудится, но наличие устных договоренностей (особенно если выборщик голосовал за себя) весьма и весьма вероятно.
Это запускало настоящую охоту за голосами, о чем и писал Василий Селиванов, знавший об этом не понаслышке. Его мать Александра Петровна фон Рехенберг тоже была объектом такой охоты. В 1836 г. некий Титов жаловался, что «помещица Селиванова отдала голос своему родственнику Г. Селиванову» вместо мужа, и обвинял противоборствующую фракцию в скоординированной стратегии и сборе доверенностей.
Примеров такой стратегии было немало. Так, три брата Шаховских в 1861 г. сообща собрали пять голосов через женские доверенности. Сергей Фонвизин, племянник знаменитого драматурга Дениса Фонвизина, получил голос от княгини Волконской, а позже еще один – от капитанши Нероновой. В Тамбовской губернии гвардии штабс-капитан Шульгин заручился доверенностями сразу двух весьма состоятельных дам – жены коллежского советника Чертковой и графини Борх.
Женщины знали цену своим голосам и распоряжались ими с умом. Например, графиня Аграфена Закревская, урожденная Толстая, – знаменитая красавица 1830-х и муза Баратынского, Пушкина и Вяземского – отдала голос не мужу, бывшему московскому губернатору, а Петру Бахметеву, занимавшему сразу несколько ключевых постов в уезде: предводителя дворянства, председателя комитета по питейным сборам, тюремного и училищного комитетов. Весьма вероятно, что поддержка влиятельного чиновника могла усилить и влияние семейства Закревских. Софья Спиридонова, состоятельная вдова, передала голос не родственнику, а московскому таможенному чиновнику Владимиру Рукину. И яркий штрих: вдова Пушкина Наталья Ланская передала голос не второму мужу, богатому помещику Петру Ланскому (свыше 1000 душ), а родному брату Ивану Гончарову – судя по всему, выбор диктовался семейной лояльностью.
Порой женщины разыгрывали сложные политические партии. Сестры Санти – графини Екатерина, Софья и Анна – распределили голоса между тремя разными получателями. А провинциальная секретарша Дарья Ардабьева сначала передала голос инженер-капитану Граве, но затем забрала назад и отдала своему брату Траскину. О том, что эти решения были не спонтанными, а запланированными, говорят их сроки. Например, в Рязанской губернии треть случаев передачи голоса приходилась на последнюю неделю перед выборами.
Но почему за голосами охотились с таким упорством? Ответ – в арифметике самих выборов: каждый участник опускал в ящик шар «за» или «против» по каждой кандидатуре на каждую должность, т. е. выборы часто были по-настоящему состязательными, а не церемониальным подтверждением заранее принятого решения. Поэтому пара женских доверенностей была реальным электоральным ресурсом, а голос конкретной помещицы мог оказаться решающим.
К 1864 г. земская реформа распространила избирательное право на всех проходящих по цензу женщин уже вне зависимости от сословия, а в 1870 г. это закрепило Городовое положение для городских выборов. Так, муниципальные налоговые списки Калуги 1875–1887 гг. фиксируют 99 женщин, голосовавших напрямую на городских выборах, – 27% всех участников независимо от сословия. Эти же принципы легли в основу избирательных законов Государственной думы 1905–1907 гг.
Избирательные права женщин в России были не случайностью, а закономерностью истории. Сходные механизмы были характерны для конкурентных политических систем Нового времени, показывает пример по другую сторону океана. В Нью-Джерси обладавшие собственностью женщины голосовали с 1776 по 1807 г., и, согласно сохранившимся данным за 1797–1807 гг., на них приходилось 7,7% голосов. Политики так же обхаживали избирательниц «от двери к двери», подвозя их до участка в карете, а оппоненты так же обвиняли друг друга в систематическом сборе женских голосов, одновременно занимаясь тем же самым. Женщин попеременно изображали безвольными пешками в руках кандидатов и доверчивыми избирательницами, чьи голоса открывали дорогу коррупции.
Две системы, никак не связанные друг с другом, оказались очень схожи, поскольку право голоса было привязано к собственности, а не к полу, а исход решали единицы голосов. При таком сочетании сбор женских голосов переставал быть маргинальной практикой и становился электоральной стратегией.
Колонка продолжает тему, обсуждавшуюся с Еленой Корчминой в выпуске «Экономики на слух»: какую социальную роль играли женщины в дореволюционной России.
