.png)
.jpg)
Почему построение рыночной экономики в России, в целом удачное, часто оценивается негативно? Старший научный сотрудник Международного института социальной истории, бывший приглашенный профессор РЭШ Хайс Кесслер* предлагает свою версию в книге «Россия: страна, которая хочет быть другой». Вернувшись домой после многих лет жизни в России, Кесслер рассказал о том, чему был свидетелем, – прежде всего о людях. Это упражнение в «экономической антропологии» может дополнять чисто научный анализ рыночных преобразований.
С Россией я познакомился в самом конце советского времени – в июле 1991 г. Я учил русский язык, но страна, в которой на нем говорили, в годы холодной войны оставалась абстракцией. Лишь когда в перестроечные годы она начала открываться для иностранцев, появилась возможность увидеть российскую действительность, и я приехал в Москву на летние курсы языка – тогда это была единственная возможность посетить страну.
У меня появились друзья, я заинтересовался российской историей. Для историка (я тогда учился на историческом факультете Амстердамского университета) это было невероятное время – открылись архивы ушедшего советского государства, и впервые стало возможно по-настоящему написать историю страны, мы чувствовали себя первооткрывателями. В 2002 г. я переехал жить в Москву, несколько лет преподавал историю в Совместном бакалавриате ВШЭ и РЭШ. И только когда я в 2016 г. вернулся в Амстердам, я осознал, что за долгие годы жизни и работы в Москве сам стал свидетелем определенной эпохи в современной истории России – попытки целенаправленной трансформации от советского строя к рыночному и демократическому обществу.
Об этом я и рассказал в своей книге: об изменениях в обществе, политике и экономике страны за четверть века после краха советской системы в 1991 г. Эта колонка для GURU – про экономические преобразования. Я описываю становление и закрепление рынка, разложение экономики страны в 1990-е и «тучные годы» роста в нулевые не с аналитической точки зрения, а через то, как эти процессы воспринимались людьми, чему я был свидетелем. Я бы назвал это попыткой «экономической антропологии» в самом буквальном смысле этого слова.
Объект исследования этой «экономической антропологии» – переход на рыночные отношения и на новые реалии, связанные с этим. Это был длительный процесс привыкания ко всему, что являлось новым. Но было и то, что принималось легко, по крайней мере на первый взгляд.
Например, иностранные продукты. Сначала все бросились покупать экзотические деликатесы, утверждая, что они намного лучше российских аналогов. На самом деле это были продукты категории Б, но все иностранное поначалу казалось априори лучшего качества. Вскоре российские продукты стали предлагаться в «зарубежной» упаковке с латинским шрифтом на этикетках, и лишь мелкий шрифт на обратной стороне выдавал истинную страну происхождения. Например, «финское масло» производилось чаще всего в самой России.
Постепенно страна возвращала свой вкус и вспомнила аромат настоящей сырокопченой колбасы, грунтового помидора и майонеза провансаль. Пищевая промышленность выдержала жесткую конкуренцию с импортом, и постепенно полки стали заполняться российскими продуктами. История совершила кульбит: в один прекрасный день я купил пачку «вологодского масла», которое, как оказалось, было произведено в Финляндии.
Более проблематичным оказалось принять новую роль и значение денег в обществе. Глубокий экономический кризис 1990-х был связан с массовой нищетой и одновременно с появлением узкой прослойки баснословно богатых, которые преуспели в условиях развивающегося рынка. После относительно эгалитарного советского общества люди были не готовы к такому социальному неравенству. И это выливалось в неловкость при использовании денег. Это даже отразилось в языке. Так, глагол «купить» получил оттенок «присвоения» и на время фактически исчез из используемого лексикона. Сказать, что вы что-то «купили», означало показать, что у вас есть деньги и что вы можете себе позволить их потратить. Люди старались избегать столь прямого упоминания силы денег. Деньги порой казались чуть ли не чем-то заразным – люди отводили глаза, предпочитая не видеть их дольше, чем нужно.
Вот как на рынке в Москве продавались вареные раки: через узкую щель на уровне живота в киоске из четырех сваренных металлических листов просовывалась раки, а в обратную сторону совались смятые рубли. Такая картина казалась символом времени: голая рыночная экономика, сделка без прикрас, сведенная до функционального минимума, почти не требующая человеческого контакта. Денежные отношения вызывали повсеместный дискомфорт.
Неприязнь к рынку проявлялась в том числе в отношении к торговле. Она долгое время считалась недостойным занятием, в котором усматривали что-то низменное. В Москве в эти годы существовал феномен «бабуль» – пожилых женщин, продававших вещи на выходах из метро, у вокзалов, в подземных переходах, а иногда и просто на улице. То, что они предлагали, в принципе, продавалось также в магазинах, но не всегда и не везде. Вечно спешащим жителям столицы было не зазорно, пусть и немного переплатив, купить что-то возле метро по дороге домой – хлеб, молоко, туалетную бумагу и сметану, – вместо того чтобы обойти в поисках этого четыре разных магазина. Несмотря на это, инициатива «бабуль» наталкивалась на неприятие: в советские времена перепродажа чего-то с наценкой называлась спекуляцией, и это было не только преступлением, но также считалось морально осуждаемым поступком. Мои возражения, что «бабули» оказывают своего рода услуги и что богатство, например, Голландии большей частью основано именно на такой перепродаже вещей за большую цену, не встречали особого понимания. Не знаем про вашу Голландию, но перепродавать что-то дороже, чем вы это купили, «нехорошо», вот и всё.
Цены и все, что с ними связано, – отдельная тема, причем очень чувствительная. В СССР цены десятилетиями оставались неизменными, они отложились глубоко в памяти людей. Спустя годы после того, как страна почила в бозе, люди в разговоре все еще могли непосредственно апеллировать к этой устоявшейся системе координат исчезнувшей цивилизации. Килограмм сыра стоил столько-то рублей и столько-то копеек, бутылка водки – столько-то, но коньяк, напиток более высокого класса, как раз столько-то. И если кто-то через 10 лет – после лихорадки цен и их обнуления инфляцией – путался в своих воспоминаниях и заявлял, например, что «вареную колбасу он покупал аж за три сорок пять», то подвергался осмеянию. Потому что «все в Советском Союзе знали, что вареная колбаса стоила два двадцать».
Когда 1 января 1992 г., буквально в одночасье, эти «твердые цены» были отпущены и взлетели до невообразимых высот, люди попросту отказывались это принимать. Новые цены еще долго продолжали пугать даже после того, что средний уровень доходов адаптировался к новому «равновесию» спроса и предложения.
Впрочем, для многих уровень доходов так никогда больше полностью и не адаптировался, и новые цены стали символом обрушившейся на них унизительной катастрофы. Они могли приводить в ярость, причем часто вне зависимости от того, мог ли человек себе это позволить и хотел ли он вообще это купить. Особенно сильно это проявлялось у старшего поколения, для него это было своего рода сопротивлением новой реальности. И точки «новой экономики», где царили эти шокирующие цены, такие как рестораны и бары, стали для них местами, куда они по собственной инициативе никогда бы не пошли. Я отчетливо помню, какими напряженными выглядели родители, которых гордые своими финансовыми успехами дети пригласили в дорогой ресторан: им было явно не по себе, и они чувствовали себя не в своей тарелке.
Это мое упражнение в «экономической антропологии» способно дополнить чисто научный анализ рыночных преобразований. Этот подход позволяет раскрыть субъективную, эмоциональную и в каком-то смысле иррациональную составляющую трансформации страны. Именно эта составляющая, на мой взгляд, является ключевой для понимания того, как в целом удачное построение рыночной экономики в России все равно часто описывается и оценивается довольно отрицательно. Не реальные достижения определяют оценку, а эмоциональное восприятие этой реальности, с которым по определению невозможно спорить.
*Мнение автора может не совпадать с мнением редакции
Что еще почитать и послушать про это:
– Выпуск «Экономики на слух» о плановой экономике
– Колонку почетного профессора РЭШ Владимира Попова о неустранимом изъяне плановой экономики
