.png)
«Что было бы, если бы… ?» – вопрос, который обычно относят к жанру альтернативной истории. Что было бы, если бы Российская империя избежала революции? Если бы Чили не пережила военный переворот? Такие вопросы могут показаться бесполезным гаданием. Но для экономиста «если бы» – инструмент исследования причинно-следственных связей. Что помогают узнать контрфактические исследования и как они проводятся, рассказывал «Экономике на слух» профессор Бингемтонского университета, выпускник РЭШ Иван Королев. А GURU рассказывает о самом интересном в этом выпуске.
Одним из пионеров контрфактического анализа считается экономический историк и нобелевский лауреат Роберт Фогель. В 1964 г. он опубликовал книгу, в которой задался странным вопросом: какой была бы американская экономика без железных дорог? Казалось бы, ответ очевиден – недаром для многих они символ и двигатель стремительного экономического роста XIX в. Но Фогель решил проверить эту общепринятую истину и выявить настоящую роль железных дорог с помощью эконометрики.
Для этого он создал альтернативную экономику США, где люди и грузы перемещаются по каналам, рекам, дорогам, а не на поездах. Итог оказался шокирующим: к 1890 г. экономия ресурсов, обеспеченная железными дорогами в сельскохозяйственном секторе, составляла не более нескольких процентов американского ВНП. Это означало, что железные дороги хотя и были важны, но не являлись незаменимым условием экономического роста. Вывод Фогеля был важен не столько самой цифрой, сколько более общим сигналом. Он показал, насколько опасно автоматически автоматически приписывать одному фактору решающее значение.
С тех пор контрфактический подход стал активно развиваться и совершенствоваться, а экономисты начали включать в анализ все больше переменных. Например, позднейшие исследования оценивали влияние железных дорог выше Фогеля, поскольку учитывали не только стоимость перевозок, но и изменение доступа к рынкам, размещения предприятий, производительности. В разных исследованиях экономисты пытались оценить последствия колониализма, влияние рабства на развитие США, стоимость мировых войн, эффект объединения Германии, результаты крупных институциональных реформ. Практически каждый подобный вопрос сводится к одному: как выглядела бы экономика, если бы данное событие не произошло? Одна из часто цитируемых работ – исследование Дэйва Дональдсона, который изучил влияние строительства железных дорог в Индии. Британским колонизаторам инфраструктура нужна была в первую очередь для того, чтобы держать под контролем Индию и извлекать из нее доход. Дональдсон показал и экономический результат: железные дороги увеличили реальные доходы регионов примерно на 16% благодаря снижению торговых барьеров и более полной реализации сравнительных преимуществ регионов.
Сценарий анализа можно строить по-разному. Одни исследователи сравнивают большое число стран и ищут общую закономерность – например, как институты, торговля или человеческий капитал связаны с развитием. Именно к этому направлению относятся работы нобелевских лауреатов 2024 г. Дарона Аджемоглу, Саймона Джонсона и Джеймса Робинсона: они ищут исторические различия, которые позволили бы выявить роль институтов.
Преимущество таких исследований – они позволяют искать общую закономерность. Но есть и серьезное ограничение. Чем шире выборка, тем труднее учесть специфику каждой страны. Когда исследователь усредняет десятки государств, существует риск потерять то, что составляет уникальную историю страны, которая и определила исход конкретного события, рассказывает Королев. Кроме того, подобные исследования критикуют за зависимость результатов от состава выборки и способа измерения институтов, что ставит под сомнение интерпретацию корреляции как причинной связи (например, 1 и 2).
Сам Королев использует другой метод контрфактических исследований. Вместо построения модели на максимально большой выборке он создает для каждой исследуемой страны «синтетического двойника», в котором не произошло переломного события, например двойника России без Октябрьской революции. Затем он смотрит, как этот клон будет развиваться, и сравнивает результат с реальностью. Это позволяет оценить влияние события если не на все развитие страны, то хотя бы на ее отдельные показатели, такие как подушевой ВВП. Королев применяет этот метод к самым политически чувствительным вопросам экономической истории – революциям, смене авторитарных режимов, санкциям.
Сам метод синтетического контроля был разработан испанскими экономистами Альберто Абадие совместно с Хавьером Гардеасабалем. В опубликованной в 2003 г. работе они построили синтетический аналог Страны Басков и обнаружили, что после начала террористического конфликта ее подушевой ВВП оказался примерно на 10 процентных пунктов ниже альтернативной траектории.
Но настоящая популярность пришла к этому методу вместе с работой, в которой проверялся эффект антитабачных кампаний в США. Ее авторы, включая Абадие, создали «синтетическую Калифорнию» из других американских штатов и сравнили ее с реальной после масштабной антитабачной программы в конце 1980-х. Оказалось, что потребление сигарет снизилось значительно сильнее, чем ожидалось без реформы.
Клон изучаемой страны может состоять из разных стран. Алгоритм ищет такую их комбинацию, которая до переломного события максимально точно воспроизводит нужный показатель, например динамику ВВП на душу населения. Список стран и их веса могут удивить. Например, у Королева в базовой версии (он использует несколько спецификаций) «Россия без революции» состоит из довольно неожиданной смеси (цифры округлены):
Финляндия – 33,2%;
Шри-Ланка – 28,9%;
Индия – 20,6%;
Перу – 11,5%;
Аргентина – 5,2%;
Швеция – 0,3%;
Норвегия – 0,1%.
По траектории подушевого ВВП дореволюционная Россия была ближе к странам Азии, но в отличие от нее они не испытали сильного удара Первой мировой войны, объясняет такой набор стран Королев. А ведь была задача выделить влияние именно Октябрьской революции, максимально очистив от прочих событий, включая и войну, и Февральскую революцию, продолжает он. Еще одна сложность – страны-доноры не должны испытать тот же шок, т. е, революцию. Если революция, война или санкции серьезно меняют положение не только исследуемой страны, но и ее торговых партнеров, «контрольная группа» также оказывается заражена воздействием. (Поэтому в других спецификациях Королев убирал Финляндию.)
Метод синтетического контроля имеет несколько преимуществ.
Во-первых, он позволяет избежать ловушки универсальной модели, которая якобы одинаково хорошо описывает все страны. Во-вторых, он делает сравнение гораздо более прозрачным: исследователь показывает, из каких государств складывается синтетический аналог. В-третьих, метод хорошо подходит для анализа уникальных исторических событий, которые произошли лишь однажды.
Конечно, и у этого метода есть ограничения. Для построения двойника нужны очень качественные исторические данные, которые найти непросто. Кроме того, невозможно гарантировать, что комбинация стран действительно отражает все особенности исследуемой экономики.
Как же сказалась, согласно расчетам Королева, революция 1917 г. на России? На первый взгляд вывод трудно назвать неожиданным, признает он: без революции страна, вероятно, избежала бы драматического экономического провала начала 1920-х гг. и большую часть этого десятилетия продолжала бы расти. Более важной оказывается сама цифра: из-за революции ВВП на душу населения упал примерно с $2000–2500 до $1000 или даже ниже, говорит Королев.
Неожиданными выглядят выводы для 1930-х гг. В большинстве спецификаций «синтетическая Россия» оказывается беднее Советского Союза. Одной из возможных причин Королев называет Великую депрессию, которая ударила по капиталистической «синтетической России» сильнее, чем по реальному СССР. В чем-то он, быть может, даже выиграл от нее, рассуждает Королев: кризис в западных странах помог СССР закупать иностранное оборудование, технологии, привлекать специалистов, что сыграло важную роль в индустриализации. Важное замечание, отмечает Королев: даже если СССР обгоняет «синтетическую Россию» по ВВП на душу населения, это не позволяет сделать вывод о превосходстве всей модели развития. Показатель не учитывает ценность политических свобод, принуждение, репрессии, голод и коллективизацию. Кроме того, массовая смертность и миграция меняют численность населения – знаменатель показателя, поэтому динамика ВВП на душу населения не равна динамике общественного благосостояния. Наконец, оговаривается Королев, чем дальше исследование уходит от 1917 г., тем выше неопределенность оценки.
Другой пример – Чили при Аугусто Пиночете. В массовом представлении чилийская диктатура часто ассоциируется с «экономическим чудом» и рыночными реформами после кризиса, связанного с социалистическим режимом Сальвадора Альенде (подробнее в фильме РЭШ). Сторонники экономического наследия Пиночета указывают на рыночные реформы и быстрый рост, начавшийся после кризиса 1982 г. еще при диктатуре. Критики напоминают о глубине самого кризиса и о том, что период устойчивого роста продолжился после ухода Пиночета и восстановления демократии в 1990-х.
Королев и Эктор Орменьо пытаются найти ответ на контрфактический вопрос: как могла бы развиваться Чили без Пиночета? Их вывод: диктатура Пиночета, скорее всего, оказала отрицательное влияние на экономические результаты Чили.
Показателен и пример Испании, которая после смерти диктатора Франсиско Франко перешла к демократии. Здесь Королев и Кристино Абриль де Майя смотрят не только на ВВП на душу населения, но и на каналы роста: производительность, занятость, выпуск на работника. Вывод оказывается более сложным, чем ответ «демократия помогла» или «демократия навредила».
С одной стороны, переход к демократии дал значительный прирост совокупной факторной производительности (СФП): к середине 1980-х гг. ВВП на работника и СФП были примерно на 20–25% выше, чем в альтернативной реальности, где страна так и не перешла к демократии. С другой – занятость снизилась относительно альтернативной траектории и поэтому ВВП на душу населения (т. е. не на работника) сначала оказался ниже, чем у клона Испании, затем догнал его к концу 1980-х и превысил в 1990-х.
Почему именно снизилась занятость – из-за изменения трудового и пенсионного законодательства, реструктуризации предприятий, внешних шоков или других каналов, – требует отдельного анализа, говорит Королев. Институциональные изменения могут одновременно повышать производительность и создавать болезненную перестройку рынка труда, рассуждает он, в агрегированном ВВП эти эффекты могут смешиваться.
Поэтому подход Королева полезно сочетать с более традиционным подходом, когда собирается много разных примеров и строится общая модель. Межстрановое исследование на большой выборке помогает увидеть общие закономерности и ответить на вопрос, что обычно происходит со странами после революций, диктатуры или демократизации. А метод синтетического контроля предлагает ответ на более частный вопрос: что, скорее всего, произошло бы с конкретной страной в конкретный исторический момент?
В конечном счете контрфактические исследования нужны не для фантазирования на тему истории. Они помогают лучше понять настоящее. Ведь практически любой спор об экономической политике – будь то санкции, реформы, революции или приватизация – неизбежно содержит скрытый контрфактический вопрос: а что произошло бы, если бы решение оказалось другим? Работы экономистов переводят такие споры в область цифр: какова была экономическая цена? Так история перестает быть набором удобных примеров и превращается в подобие лаборатории, где нельзя провести эксперимент, но можно оценить наиболее правдоподобную альтернативу.
