Постсоветская экономика: можно ли было провести реформы по-другому?

24.02.2022

Во втором выпуске «Экономики на слух» про советскую экономику, Сергей Гуриев, профессор экономики Института политических исследований Sciences Po в Париже и бывший ректор Российской экономической школы (РЭШ), рассказывает о реформах правительства Ельцина-Гайдара, которым исполняется 30 лет в этом году. Как выглядела экономика тех лет? Какие последствия реформ мы можем наблюдать в современной российской экономике? Эти и другие вопросы обсудили Сергей со студенткой РЭШ Анастасией Небольсиной. Мы делимся основными идеями выпуска. 

 

Гибель экономики сверхдержавы или банкрота?

Сергей: В общественном мнении бытует стереотип, что советская экономика была экономикой сверхдержавы и что только реформы [Егора] Гайдара ввергли страну в хаос. На самом деле спад в советской экономике начался еще в 1990 г., советскому бюджету хронически не хватало денег. В 1991 г. дефицит бюджета составлял 20–30% ВВП, западные кредиторы начали понимать, что Советский Союз банкрот, расплатиться по займам не сможет, и перестали давать деньги.

Люди могут рассказывать разное. Некоторые люди могут рассказать, что они продолжали получать зарплату, на которую могли купить товары в спецраспределителях. Для них крах Советского Союза действительно был материальной катастрофой. Но для большинства людей катастрофа наступила раньше. Эти люди могут рассказать, как они часами стояли в очереди, чтобы купить хоть какую-то еду, как товары продавались в Москве по карточкам – была такая «Визитная карточка москвича».

Была ли при этом еда в стране? Как выяснилось 2 января 1992 г., была. Как только цены были либерализованы, еда в магазинах появилась. Просто никто не хотел продавать ее за рубли по заниженным ценам. В последние месяцы перед реформами производители ждали повышения цен и придерживали продукты. Люди закупали огромное количество продуктов впрок. У многих лежали килограммы сахара, килограммы гречки.

Что произошло 2 января? Я хорошо помню, как зашел в Новоарбатский гастроном и увидел вполне себе полные прилавки. Эта резкая перемена произвела на меня незабываемое впечатление. Да, товары продавались по ценам, которые вам не по карману. Но стало понятно, что никакого голода нет.

 

Был ли открыт путь постепенных реформ

Анастасия: Я скорее придерживаюсь мнения, что крах был неизбежен. У Советского Союза уже не было политических ресурсов для постепенных реформ, была очень тяжелая экономическая ситуация, поэтому более подходящим был сценарий реформ Восточной Европы – шоковая терапия.

Сергей: Настя сказала про очень важную вещь – про политические ресурсы. Как были устроены реформы в Китае? Они начались с системы ответственности домохозяйств: отдельные семьи сдавали определенное количество риса по заниженным ценам, но то, что они производили сверх этой квоты, они могли продавали на рынке. Эта система и помогла сельскому хозяйству Китая оттолкнуться от дна и быстро расти, но она требует чего-то вроде продразверстки. Крестьяне должны знать, что они обязаны выполнить план, иначе весь рис они будут продавать по рыночным ценам, а квоту выполнять на бумаге. Поэтому для такой системы нужен политический ресурс, которого в Советском Союзе в последние годы уже не было. В Китае партия продолжала контролировать ситуацию в момент начала реформ Дэн Сяопина, в Советском Союзе власть ускользала из рук Коммунистической партии, руководство многих республик видело в распаде Советского Союза шанс построить наконец национальное государство. Не хватало ни денег, ни политических ресурсов, чтобы сохранить федерацию или конфедерацию. Люди понимали, что система нежизнеспособна, а Коммунистическая партия не является мудрым кормчим. Поэтому плавный переход был возможен, но уже не в те годы.

Кроме того, если проводить реформы медленно, остаются люди, которые обладают источниками ренты и готовы тратить большие деньги, чтобы защищать свою политическую власть. Что и произошло в России. Когда Лешека Бальцеровича (член правительства Польши и организатор реформ. – Ред.) спрашивали, жалеет ли он о том, что реформы в Польше были слишком быстрыми, он отвечал, что жалеет о том, что реформы были слишком медленными.

 

Реформаторам не хватало власти

Сергей: В руководстве Советского Союза не было людей, которые владели азами экономики. Но молодые экономисты, включая Егора Гайдара, уже несколько лет обсуждали необходимые реформы. У них были кружки в Москве, Санкт-Петербурге, они встречались, многие из них обвинялись руководством их институтов и университетов в антисоветской деятельности.

Я думаю, что ни Ельцин, ни реформаторы (и в этом они сами потом признавались) не понимали всю глубину проблем. Западный экономический мейнстрим тоже не до конца понимал, что нужно делать, насколько искажены цены, насколько велики структурные перекосы в экономике. И тем не менее, следуя Вашингтонскому консенсусу, можно было добиться гораздо большего, чем добились российские реформаторы. В Вашингтонском консенсусе написано: нужно поддерживать права собственности, не нужно субсидировать неэффективную промышленность, бюджетные деньги нужно тратить на поддержку социально уязвимых людей, инфраструктуру, образование и здравоохранение. Огромной ошибкой было резкое сокращение финансирования социальной сферы и школ. Очень многие современные российские общественные проблемы появились, потому что учителя проиграли эту реформу. Все эти идеи были уже известны, почему же не все из них удалось реализовать?

В том числе потому, что реформаторы не контролировали правительство. Нам кажется, что Егор Гайдар был премьер-министром; это не так. Нам кажется, что реформаторы контролировали денежную политику; это не так. Центральный банк продолжал печатать деньги, и Центральный банк, как сказал потом Гайдар, был самым дорогим экономическим образовательным учреждением. В том смысле, что образование российских центральных банкиров очень дорого обошлось всему миру и России в первую очередь.

Промышленные министерства реформаторы тоже не контролировали. Говорят, что внешняя торговля была либерализована, но и это не совсем так: сохранялись спецэкспортеры и специмпортеры. Например, национальный фонд спорта ввозил сигареты на специальных условиях, Российская православная церковь ввозила на специальных условиях некоторые товары, в том числе товары, которые в Америке назвали бы товарами порока.

И когда реформаторы говорят о своих ошибках, они в первую очередь имеют в виду то, что они взялись за реформы, получив ответственность, но не получив рычагов управления экономикой. Я не знаю, мог ли Ельцин не только сделать членов команды реформаторов министрами экономики и финансов, но и дать им в управление, например, энергетический комплекс.

 

Приватизация политики

Сергей: Одним из аргументов в пользу ваучерной приватизации было стремление сделать реформы необратимыми, чтобы основные стейкхолдеры были заинтересованы в их продолжении. Эта цель не была достигнута, наоборот, первые бенефициары реформ стремились к сохранению статус-кво, их все устраивало, и дальнейшие реформы были не в их интересах. Появились олигархи, которым нравилась система, открывавшая им доступ к судам, политическим процессам, медиа. Необратимость реформ была обеспечена, а вот продолжение реформ – нет. 

Поэтому реформы 1990-х гг. привели к огромным проблемам, они подорвали легитимность частной собственности в России. Новые собственники понимали, что, по мнению населения, они не имеют права на защиту своей собственности. Любой частный собственник капитала понимает, что президент может отобрать у него активы, а потому старается не инвестировать в бизнес, а выводить капитал.

 

Были ли эти реформы успешными?

Сергей: В первую очередь критерием успеха является материальное благополучие граждан, и с этой точки зрения реформы к середине 1990-х гг. привели к катастрофическим результатам. И главный удар был по бюджетному сектору.

Рыночные реформы часто обвиняют в росте несправедливого неравенства. Когда я начал работать в Европейском банке реконструкции и развития (ЕБРР; главным экономистом. – Ред.), мы провели исследование, как эволюционировало неравенство в посткоммунистических странах. Результаты, которые мы получили, меня поразили. Я ожидал чего-то такого, но не в таких масштабах. От перехода к рынку выиграли в первую очередь верхние 20% населения. И это, конечно, катастрофа. Но я бы не стал обвинять в этом только реформаторов. Они совершали ошибки, но основная проблема была в том, что ситуация была тяжелой еще до реформ.

В ЕБРР мы проводили исследование такого антропометрического показателя, как рост людей. Если человек в детстве живет в неблагополучной социально-экономической среде, его плохо кормят, это скажется на его росте. И наши исследования доказали: это было очень тяжелое время. Люди, которые родились во время реформ, за год-два до реформ, на 1 см ниже, чем люди, которые родились раньше или позже них. Это огромная разница, эффект сопоставим с эффектом войны – не такой большой войны, как, скажем, Вторая мировая война, но такой, как, например, балканские войны 1990-х гг.

А кто выиграл от реформ? В первую очередь – образованные люди, которые жили в больших городах. Что не удивительно. Выиграли более молодые люди. В постреформенной России возникла ужасная ситуация: чем вы старше, тем меньше ваши возможности. В 1990-е гг. очень часто говорили: мы ищем сотрудника не старше такого-то возраста. Это было связано с тем, что образование устарело, навыки более старших людей устарели, их опыт был не нужен.

Надо сказать, что ситуация в советской экономике уже была катастрофической. И то, что произошло, было в первую очередь следствием развала советской экономики. Но в глазах российского избирателя за провал реформ отвечали именно Ельцин и Гайдар. И после середины 1990-х, конечно, было очень трудно продолжать реформы. Большинство этих реформ было завершено уже в 2000-е гг., во время первого срока президента Путина.

Виноват был и коллективный Запад, который не помог реформаторам деньгами. Петр Авен и Альберт Кох в своей книге пишут, как Гайдар пытался получить несколько миллиардов долларов, а получил один. В их книге есть свидетельства Карла Бильдта, бывшего премьер-министра Швеции, который говорит, что Запад считал Россию побежденной страной, но почему-то думал, что помогать ей не надо в отличие от Германии 1945 г. В Америке были президентские выборы, Япония не хотела сотрудничать со страной, которая отобрала у нее [Курильские] острова, Германия была занята объединением восточных и западных земель и т. д. Запад не организовал план Маршалла для России.

Кроме того, я считаю, что ошибкой было полностью признавать внешний долг. Польша, например, списала половину долга. Россия же объявила себя правопреемником советского долга, и, мне кажется, нужно было сказать, что предыдущее правительство не было демократическим и банки, которые давали взаймы репрессивному коммунистическому режиму, должны были понимать, что этот режим не всегда будет существовать. И конечно же, списание части долга могло бы помочь направить эти деньги на пенсии, зарплаты учителям.

 

Почему так выросла смертность

Сергей: Главная причина всплеска смертности в 1990-е – отмена антиалкогольной кампании Горбачева. Продолжительность жизни мужчин снижалась в Советском Союзе уже пару десятилетий, и в ЦК КПСС понимали, что это связано и с потреблением алкоголя. Оно росло, потому что люди не понимали, как себя реализовать. Я разговаривал в 2009 г. с Михаилом Горбачевым (кстати, в отличие от того, что люди думают, Горбачев употреблял тогда алкоголь) – он объяснял, что к тому моменту, как он пришел к власти, в Политбюро было понимание, что это катастрофа и надо что-то делать. Антиалкогольная кампания резко увеличила продолжительность жизни и спасла почти 2 млн жизней.

Помимо алкоголя сами реформы стали стрессом, которые ударили особенно по мужчинам. Поэтому неудивителен рост смертности среди них от сердечно-сосудистых заболеваний.

 

Советское наследие

Анастасия: До сих пор очень многое в российской экономике решается с помощью неформальных связей, с привлечением власти, с помощью блата. Мы видим достаточно сильное влияние государства и компаний, связанных с государством, крупного бизнеса, который брал свое начало в Советском Союзе.

Сергей: Безусловно, мы видим огромное наследие и промышленной советской политики, и политики инвестиций в человеческий капитал. В нашей работе с [профессором РЭШ] Андреем Маркевичем и [профессором экономики Парижской школы экономики] Екатериной Журавской про новую экономическую историю России мы рассказываем о целом ряде исследований, которые проводят параллели между тем, как была устроена советская промышленность и как до сих пор устроена российская промышленность. А в нашей статье с выпускником РЭШ [научным сотрудником Мельбурнского института прикладных экономических и социальных исследований] Максимом Ананьевым мы показываем корреляцию между структурой промышленности региона в 2008–2009 гг. и в конце 1980-х.

Важную роль играли меры по концентрации человеческого капитала, так называемые наукограды. Есть статьи, которые показывают, что до сих пор эти наукограды являются агломерациями человеческого капитала. Есть и более грустные истории, связанные с наследиями депортации и ГУЛАГа. Например, есть исследования, которые показывают, что в местах, куда ссылали политзаключенных (а в Советском Союзе это были люди с более высоким уровнем человеческого капитала), там и сейчас живут более образованные люди.

Но главное – это то, что у людей сохраняется недоверие к рыночным институтам, понимание, что закону не надо подчиняться, потому что закон разработан теми людьми, которые хотят вас обмануть, эксплуатировать, подчинить себе. Это очень плохо, потому что современная эффективная рыночная экономика требует верховенства права. Если вы хотите развивать экономику, основанную на связях и на блате, вы можете взаимодействовать только с теми людьми, которых вы давно знаете. А в экономике инноваций вы все время встречаетесь с новыми людьми, с партнерами, с инвесторами, с потребителями, и взаимодействие с ними должно быть основано на контрактах, на законе. Если вы не уважаете закон, а именно такое наследие Советского Союза до сих пор играет важную роль в России, то вам труднее развивать бизнес с незнакомыми людьми. И экономический рост от этого серьезно страдает.

 

У России есть все для светлого будущего

Сергей: Россия – это страна, у которой человеческого капитала больше, чем у стран с сопоставимым уровнем дохода. А качество институтов ниже. И будущее России зависит от того, коррупция победит человеческий капитал или человеческий капитал победит коррупцию.

Нужны политическая конкуренция, подотчетность власти, независимая судебная система, защита прав собственности, защита конкуренции, преодоление изоляции от остального мира. Это написано в майских указах, в программах развития. Программа [Германа] Грефа до 2010 г., по оценке ее авторов, была реализована на треть, и не реализованы были именно эти элементы – институциональная реформа, реформа госуправления, создание независимой судебной системы.

 

Подготовил Филипп Стеркин