.png)
21 апреля 1864 г. в прусском городке Эрфурт родился классик современной социологии Макс Вебер. В пятилетнем возрасте родители увезут его в Берлин, и ему не доведется посетить бывшее здание университета, где когда-то получил степень магистра Мартин Лютер – основоположник протестантизма, которому посвящен самый известный труд Вебера «Протестантская этика и дух капитализма». В годовщину рождения Вебера мы расскажем, выдержала ли его теория проверку современными исследованиями и какую роль в экономике они отводят религии.
Артем Липин*
В самом общем виде идея Вебера звучит так: особая трудовая этика протестантов способствовала расцвету капитализма. Его теория начинается с простого наблюдения: «При ознакомлении с профессиональной статистикой любой страны со смешанным вероисповедным составом населения неизменно обращает на себя внимание одно явление –<...> несомненное преобладание протестантов среди владельцев капитала и предпринимателей, а равно среди высших квалифицированных слоев рабочих, и прежде всего среди высшего технического и коммерческого персонала современных предприятий».
Эти различия, по мннию немецкого социолога, сформировались под влиянием идей о призвании и предопределенности, характерных для протестантской доктрины. В католической традиции идеалом считался монашеский аскетизм, отвергающий излишнюю привязанность к материальному. Церковь осуждала чрезмерную озабоченность повседневными делами, а работа воспринималась как тяжкая обязанность после грехопадения (вспомним библейское «в поте лица твоего будешь есть хлеб»). Считалось, что трудиться праведный человек должен не ради богатства, а чтобы обеспечить себя необходимым, избегать праздности, иметь средства для милостыни.
Протестантская же доктрина в противовес Риму выработала идею призвания– морального обязательства человека выполнить свои дела на этом свете, в том числе трудясь. Не случайно Вебер использует немецкое слово Beruf, которое означает одновременно долг и профессию. Особую роль призвание играло для лютеран и особенно кальвинистов, считавших, что судьба человека предопределена божественным замыслом и изменить ее невозможно. Но можно искать косвенные признаки своей избранности: успех, особенно профессиональный, служил ее подтверждением и давал верующему психологическую уверенность. Такие установки, считает Вебер, поощряли усердный труд, бережливость, накопление капитала, формируя дух капитализма.
Кажется, что история подтверждает тезис Вебера: на протяжении столетий протестантские страны и регионы часто обгоняли по экономическому развитию католические. Но действительно ли дело в протестантизме и особой трудовой этике? Правда ли, что принятие протестантизма способствовало экономическому росту европейских городов и деревень?
За прошедшее с момента публикации книги столетие историки и социологи высказали немало претензий к гипотезе Вебера. Во-первых, многие институты современного капитализма зародились еще до Реформации. Первые банки современного типа, например, появляются в итальянских городах-государствах еще в XIII–XIV вв. Во-вторых, протестантские мыслители и теологи не были склонны подробно рассуждать об экономических вопросах. Подобно своим католическим оппонентам идеологи протестантизма не питали особой теплоты к деньгам, предпринимателям и ростовщикам. В проповеди 1524 г. «О торговле и ростовщичестве» Лютер говорит, что «торговцы едва ли способны прожить без греха». В более позднем трактате о ростовщичестве Лютер становится даже более строгим и непримиримым: «Нет на этой земле врага злее для человека, чем ростовщик, кроме самого дьявола, ибо ростовщик желает стать Богом над всеми людьми <…> и обречь весь мир на голод, страдания и нищету». Немало и явных исключений из теории Вебера. Католическая Бельгия стала одним из лидеров индустриализации. Богатство Амстердама было приумножено католическими семьями. А преимущественно католическая Бавария – один из экономических лидеров Германии.
В классическом обзоре экономики религии, опубликованном в 1998 г., экономический историк Лоренс Яннаконе прямо заявляет, что гипотеза Вебера не обладает убедительным эмпирическим подтверждением и разрушена до состояния руин.
Статья Яннаконе заставила экономистов значительно усомниться в гипотезе Вебера на целое десятилетие. Но когда во второй половине нулевых они заинтересовались влиянием культуры на экономику, «Протестантская этика» оказалась в центре их исследований. Ключевой вклад в ее анализ внесли немецкие экономисты Саша Беккер и Людгер Уэсман.
Они решили протестировать теорию Вебера, используя детализированные данные об экономическом развитии и религиозном составе прусских территорий в XIX столетии. Опираясь на данные переписи 1871 г., экономисты обнаружили, что в районах с более высокой долей протестантов в среднем действительно выше уровень доходов, а структура экономики смещена в сторону промышленности и услуг, а не сельского хозяйства.
Но корреляция еще не означает, что дело именно в протестантизме. Ведь могли повлиять другие факторы. Чтобы убедиться в причинно-следственном характере наблюдаемой зависимости, авторы исследования отдельно посмотрели на немецкие территории поблизости от Виттенбурга – города, где осенью 1517 г. Лютер прибил свои «95 тезисов» к двери Замковой церкви. Близость к Виттенбургу сама по себе не могла влиять на урбанизацию, развитие образования или численность населения до Реформации. Но она влияла на распространение протестантизма. Анализ показал:чем ближе регион к родине протестантизма, тем действительно быстрее росло его богатство по сравнению с более католическими территориями.
Другим подтверждением экономических преимуществ протестантизма для Беккера и Уэсмана стала религиозная карта Пруссии по итогам Аугсбургского религиозного мира. В 1555 г. он установил принцип «чья земля, того и вера». Выбор религии в каждом регионе определялся его властителями, почти не оставляя подданным свободы выбора. Последствия выбора религии правителями в XVI в. во многом предопределили современную религиозную карту немецких земель. И снова мы видим – выбор в пользу протестантизма шел на пользу экономике.
Итак, закономерность, отмеченная Вебером, подтверждается. Но подтверждается ли его объяснение? Беккер и Уэсман предлагают альтернативное объяснение: протестанты отличаются от католиков значительно более высоким уровнем человеческого капитала, т. е. в среднем более грамотны. Ключевую роль в этом, по мнению авторов, сыграла центральная идея Лютера о том, что между человеком и богом не должно быть посредника, а значит, Слово Божие должно быть доступно для понимания каждому христианину. Поэтому Библия была переведена на немецкий, ну а люди должны быть обучены грамоте, чтобы читать ее. Для сравнения: Синод католической церкви перейдет на современный итальянский язык только в 2014 г.
В проповедях Лютер призывал своих последователей отправлять детей в школы, а не делавших этого родителей он и вовсе упрекал в служении дьяволу. Конечно, Лютера заботило вовсе не экономическое развитие прусских территорий. Он хотел, чтобы каждый житель Германии мог прочесть Библию на немецком языке. Поэтому в регионах с более высокой долей протестантов в среднем быстрее распространялось школьное образование, а их жители в целом были более грамотными. Резюме Беккера и Уэсмана: влияние протестантизма на экономическое развитие почти полностью объясняется накоплением человеческого капитала, не оставляя места для протестантской этики. Стоит, впрочем, отметить, что нежелание авторов анализировать протестантскую этику во многом объясняется банальной нехваткой исторических данных: грамотность измерить проще, чем ценности и установки людей.
Другие исследователи ставят под сомнение саму веберианскую закономерность. Немецкий экономист Давиде Кантони, проанализировавший развитие 272 городов на территории Священной Римской империи с начала XIV по конец XIX в., показывает, что католические и протестантские города в среднем развивались по схожим траекториям. Обращаясь к последствиям того же Аугсбургского мира, закрепившего право светских властей в значительной степени определять вероисповедание поданных, он отмечает: изменение религиозных убеждений правителей в XVII и последующих столетиях не оказывало значительного влияния на сложившуюся религиозную карту. Так, переход правителей Саксонии в католичество никак не сказался на ее религиозном составе. Таким образом, набор протестантских городов, сложившихся в течение XVI столетия, в целом сохранялся и в последующие века, и эти города не получили значительного ускорения экономического роста.
Статья Кантони вызывает два возражения. Во-первых, как католики Фландрии и Франции значительно отличаются от испанских или ирландских, так и между кальвинистами и лютеранами существует немало отличий. Анализ же Кантони неизбежно измеряет «среднюю температуру по больнице», оставляя ограниченное пространство для разнородности внутри религиозных течений. Во-вторых, выводы Кантони не противоречат напрямую объяснению, предложенному Беккером и Уэсманом (все дело в образованности). Городское население в основном занималось торговлей и ремеслом, что требовало грамотности независимо от необходимости читать Библию. И если протестантизм действительно влиял на экономику преимущественно через накопление человеческого капитала, то отсутствие различий в темпах роста между протестантскими и католическими городами выглядит закономерным: в городах грамотность распространялась и без религиозного фактора. Напротив, в сельских районах, включенных в анализ Беккера и Уэсмана, влияние протестантизма на уровень образования был заметно сильнее.
В более поздней статье, написанной с Наомом Юктманом и Джеремайей Диттмаром, Кантони показывает интересное и недооцененное ранее отличие между протестантскими и католическими территориями, которое могло способствовать развитию первых. Закрытие монастырей в эпоху Реформации обогатило светских лордов, в руках которых оказались значительные земли. Это привело к перераспределению ресурсов, высвободив труд и капитал, необходимый для развития светской экономики. Выпускники протестантских университетов со временем стали выбирать светские карьеры чаще и изучать теологию меньше, чем студенты католических университетов.
Другим политическим каналом, через который протестантизм влиял на экономику, стал парламент. Джаред Рубин (соавтор книги «Как мир стал богатым») считает, что там, где Реформация лишила монархов опоры на церковь, им пришлось искать иной источник легитимности – им стал парламент, а тем самым представленные в нем экономические элиты. Они, в свою очередь, нуждались в защите прав собственности, т. е. в институтах, способствующих развитию экономики.
Спустя 100 с лишним лет после публикации великого труда Вебера заголовки ведущих медиа пестрят сообщениями о возвращении религии в жизнь молодежи. Что это может означать для экономики? И как религиозные убеждения связаны с теми чертами поведения и мировоззрения, которые важны для экономического развития? Для ответа на этот вопрос часто приходится обращаться к опросным данным, что неизбежно создает дополнительные трудности для анализа. С одной стороны, на вопросы социологов люди нередко отвечают неискренне, ориентируясь на господствующие социальные нормы. Например, даже в такой религиозной стране, как Соединенные Штаты, доля людей, регулярно посещающих церковь, преувеличивается опросами примерно в 5 раз. С другой – опросы при условии их аккуратной интерпретации все же позволяют судить о явлениях и тенденциях, не отраженных в официальной статистике. Так, они показывают, что во многих странах, включая Россию, значительная часть людей, относящих себя к той или иной религии, не соблюдают обряды или вообще не верят в бога. Поэтому, несмотря на все ограничения, опросные данные часто остаются меньшим из зол и лучшим способом измерить важные общественные тенденции.
Примером опроса, выявляющего влияние религии на экономику, является классическое исследование Луиджи Гуизо, Паолы Сапиенцы и Луиджи Зингалеса. Их статья использует данные Всемирного исследования ценностей, запущенного американским политологом Рональдом Инглхартом в начале 1980-х. Они показывают, что религиозные люди по сравнению с нерелигиозными соотечественниками больше доверяют другим и государственным институтам, менее склонны нарушать закон и в большей степени верят в справедливость рынка. Все описанные выше установки важны для экономического роста, например, постоянное заключение сделок с незнакомыми людьми требует высокого уровня доверия. Авторы, впрочем, отмечают и обратную сторону религии: религиозные люди менее толерантны, в частности, к иммигрантам и менее склонны поддерживать равенство мужчин и женщин в экономике и образовании. Получается, религия одновременно укрепляет доверие – и снижает толерантность.
Эффект, пусть и несильно, зависит от того, о какой религии идет речь. В среднем христианские религии связаны с более высоким уровнем доверия, особенно если речь идет о протестантизме. При этом исследование Бенито Арруньяды показывает, что, хотя различия в трудовой этике между протестантами и католиками во многом уже стерлись, протестанты по-прежнему больше уважают закон, доверяют людям и склонны к просоциальному поведению, например к волонтерству.
Влияние религиозности проявляется и в конкретных решениях, принимаемых людьми. Так, американские фирмы, расположенные в более религиозных районах, склонны выбирать менее рискованные стратегии, а религиозные люди, делающие пожертвования религиозным организациям, имеют более стабильный уровень дохода и более счастливы. Подчас религиозное чувство и вовсе компенсирует недостаток материального благосостояния: если священный месяц Рамадан в мусульманской стране длится дольше, то темпы экономического роста в стране замедляются, но люди становятся счастливее.
Это противоречие между субъективным ощущением и измеримой земной реальностью во многом остается ограничением для экономистов, изучающих религию. Убеждения и мировоззрение человека подчас скрыты от него самого, не говоря об экономисте, анализирующем таблицу с обезличенными данными. Но экономика и не претендует на универсальные ответы, особенно когда речь идет о том, что невозможно измерить в деньгах.
* Выпускник Совместного бакалавриата ВШЭ и РЭШ и аспирант Школы менеджмента Келлога при Северо-Западном университете. Колонка основана на выпуске «Экономики на слух».
